Бор. ПИЛЬНЯК ТРЕТЬЯ СТОЛИЦА ПРЕДИСЛОВИЕ. "Третью Столицу" читали многие до напечатания, и она вызывала неожи- данные недоразумения. - В каждом рассказе есть печка, от коей танцует автор, - так вот об этой печке я и хочу сказать. Я писал "Третью Столицу" сейчас же по возвращении из-за границы, - по сырому материалу, писал, главным образом для Европы, - поэтому моя печка где-то у Себежа, где я смотрел на Запад, не боясь Востока (на востоке, как известно, восходит солнце). Бор. Пильняк. Москва. 3 окт. 1922 г. --------------- [Пустая страница] Эту мою повесть, отнюдь не реалистическую, я посвящаю АЛЕКСЕЮ МИХАЙЛОВИЧУ РЕМИЗОВУ, мастеру, у которого я был подмастерьем. Бор. Пильняк. Коломна, Никола-на-Посадьях. Петров день 1922 г. [Пустая страница] 1. ОТКРЫТА Уездным отделом наробраза Вполне оборудованная - БАНЯ - (бывш Духовное училище в саду) для общественного пользования с про- пускной способностью на 500 чел. в 8-ми час. рабочий день. Расписание бань: Понедельник - детские дома города (бесплатно). Вторник, пятница, суббота - мужские бани. Среда, четверг - женские бани. Плата за мытье: для взрослых - 50 коп. зол. для детей - 25 коп. зол. УОТНАРОБРАЗ. Сроки: Великий пост восьмого года Мировой Войны и гибели Европейской культуры (по Шпенглеру) - и шестой Великий пост - Великой Русской Рево- люции, - или иначе: март, весна, ледолом, - когда Великая Россия великой революцией метнула по принципу метания батавских слезок, - Эстией, Лат- вией, Литвой, Польшей, Монархией, Черновым, Мартовым, Дарданеллами, - русской культурой, - русскими метелями, - - и когда - - Европа - была: - сплошным эрзацем - (Ersatz - немецкое слово, значит наречие - вместо) - Место: места действия нет. Россия, Европа, мир, братство, Герои: героев нет. Россия, Европа, мир, вера, безверье, - культура, метели, грозы, образ Богоматери. Люди, - мужчины в пальто с поднятыми воротниками, одиночки, конечно; - женщины: - но женщины моя скорбь, - мне романтику - - единственное, прекраснейшее, величайшая радость. В России - в великий пост - в сумерки, когда перезванивают велико- постно колокола и хрустнут, после дневной ростепели, ручьи под ногами, - как в марте днем в суходолах, в разбухшем суглинке, как в июне в росные рассветы, в березовой горечи, - как в белые ночи, - сердце берет кто-то в руку, сжимает (зеленеет в глазах свет и кажется, что смотришь на солн- це сквозь закрытые веки), - сердце наполнено, сердце трепещет, - и зна- ешь, что это мир, что сердце в руки взяла земля, что ты связан с миром, с его землей, с его чистотой, - так же тесно, как сердце в руке, - что мир, земля, человек, кровь, целомудрие (целомудрие, как сумерки велико- постным звоном, как березовая горечь в июне) - одно: жизнь, чистота, мо- лодость, нежность, хрупкая, как великопостные льдинки под ногою. Это мне - женщина. Но есть и другое. - В старину в России такие выпадали поме- щичьи декабрьские ночи. Знаемо было, что кругом ходят волки. И в сумер- ках в диванной топили камин, чтоб не быть здесь никакому иному огню, - и луна поднималась к полночи, а здесь у камина Иннокентием Анненским ут- верждался Лермонтов, в той французской пословице, где говорится, что са- мое вкусное яблоко - с пятнышком, - чтоб им двоим, ему и ей, томиться в холодке гостиной и в тепле камина, пока не поднялась луна. А там на мо- розе безмолвствует пустынная, суходольная, помещичья ночь, и кучер в си- них алмазах, утверждающих безмолвие, стоит на луне у крыльца, как леший, лошадь бьет копытами: кучера не надо, - рысак сыпет комьями снега, все быстрее, все холоднее проселок, и луна уже сигает торопливо по верхушкам сосен. Тишина. Мороз. В передке, совсем избитом снежными глышками, сты- нет фляжка с коньяком. И когда он идет по возже к уздцам рысака, не же- лающего стоять, дымящего паром, - они стоят на снежной пустынной поляне, - в серебряный, позеленевший поставец, - блеснувший на луне зеленым огоньком, она наливает неверными, холодными руками коньяк, холодный, как этот мороз, и жгущий, как коньяк: от него в холоде ноют зубы и коньяк обжигает огнем коньяка, - а губы холодны, неверны, очерствели в черствой тишине, в морозе. А на усадьбе, в доме, в спальной, домовый пес-старик уже раскинул простыни и в маленькой столовой, у салфеток, вздохнул о Рождестве, о том, что женщин, как конфекты, можно выворачивать из платья. - И это, коньяк этих конфект, жгущий холодом и коньяком, - это: мне - Ах, какая стена молчащая, глухая - женщина - и когда окончательно разобью я голову?. 2. Мужчины в пальто с поднятыми воротниками. Емельян Емельянович Разин, русский кандидат филологических наук, сек- ретарь уотнаробраза. Пять лет русской революции, в России, он прожил в тесном городе, на тесной улице, в тесном доме, - каменном особняке о пяти комнатах. Этот дом простоял сто лет, холуйствовал без нужника столетье и еще до револю- ции у него полысела охра и покосились три несуразные колоннки, подпираю- щие классицизм, фронтон и терраску в палисаде. Переулочек в акации и си- ренях, - в воробьях, - был выложен кирпичными булыжинами, и переулочек упирался в церковь сорока святых великомучеников (в шестую весну русской революции, в людоедство, по иному, по новому в столетье - взглянули об- раза в этой церкви из-под серебряных риз, снятых голодным, позеленевших и засаленных воском столетий). Вправо и влево от дома шли каменные забо- ры в охре. Против - тоже каменный - стоял двухэтажный, низколобый, купе- ческий дом - домовина - в замках, в заборах, в строгости, - этот дом - тоже печка от революции: сначала из него повезли сундуки и барахло (и вместе с барахлом ушли купцы в сюртуках до щиколоток), над домом повис- нул надолго красный флаг, на воротах висели поочереди вывески отделов - социального обеспечения, социальной культуры, дом гудел гулким гудом, шумел Интернационалом коммунхоза, - чтоб предпоследним быть женотделу, последним - казармам караульной роты, - и чтоб дому остаться в собствен- ной своей судьбе, выкинутым в ненадобность, чтоб смолкнуть кладбищенски дому: побуревший флаг уже не висел на крыше, остался лишь кол, дом рас- корячился, лопнул, обалдел, посыпался щебнем, охра - и та помутнела, ок- на и двери, все деревянное в доме было сожжено для утепления, ворота ощерились, сучьи и даже крапива в засухе не буйничала, - дом долгое вре- мя таращился, как запаленная кляча. - В доме Емельяна Емельяновича в первую зиму, как во всем городе, на всех службах задымили печи, и на другую зиму, как во всем городе поползли по потолкам трубы железок, чтоб ползать им так две зимы, - чтоб смениться потом для дальнейшего морепла- вания кирпичными - прочными мазанками, - в снежной России, как в бесс- нежной Италии. Емельян Емельянович каждое утро с десяти до четырех ходил на службу, и университетский его значок полысел от трудов и не надобнос- ти. В оконной раме сынишка выбил стекло (этого сынишку вскоре отвезли - навек - на кладбище), - окно заткнули старым одеялом, и тряпка зимовала много зим, бельмом. В столовой на столе была белая клеенка, с новой зи- мой она пожелтела, потом она стала коричневой и не была, собственно, клеенкой, ибо дыр на ней было больше, чем целых мест, - и на ней всегда кисли в глиняных мисках капуста и картошка, - хлеб убирался, когда был, в шкаф. Вечерами горели моргасы, нечто вроде лампад, заливаемые фатанаф- телем, от них комнаты казались подвалами, и черной ниткой в темноте шли верейки сажи, чтоб не только мужу, но и жене стать к утру усатыми. Дом классической архитектуры, с кирпичными полами, был, в сущности, склад- ным, ибо все кирпичи расшатались и, тщательно сохраняемые в положении первоначальном, посальнели от заботливых рук человеческих и от глины. - Все годы революции он, Емельян Емельянович Разин, провоевал с неведомыми во мраке некиими мельницами, пробыл у себя, нигде не был, - даже за го- родом, от трудов у него получалась картошка, - от юношеской ссылки к Бе- лому морю остались пимы и малица, купленные у самоедов на память, - и на третий год революции он, Емельян Емельянович, надел их, чтоб ходить в Уотнаробраз: к тому времени все уже переоделись так, чтоб не замерзнуть и, чтоб не моясь по годам, скрывать чернейшее белье - - - - Открыта - Уездным Отделом Наробраза - вполне оборудованная - - БАНЯ - - У него, Емельяна Емельяновича Разина, не случайно осталось ощущение, что эти пять лет в России - ему - были сплошной зимой, в моргасном по- лумраке, в каменном подвале, пыли и копоти, четыре года были сплошной, моргасной, бесцельной, безметельной, аммиачной зимой. Но он был филолог, окрест по селам исчезали усадьбы, ценности рушились, - и за Кремлем на Верхнем базаре, рундуки, как клопов в каменном доме, нельзя было вывес- ти: и в той комнате, где окно было заткнуто одеялом, где покоились груз- но на кирпичах копоть и грязь и все же кирпичи были в невероятнейших ге- ографических картах несуществующих материков, написанных сыростью, - все больше и больше скапливалось книг, памятников императорской русской культуры, хранивших иной раз великолепные замшевые запахи барских рук. Книги, через книги - жизнь, чтоб подмигивать ему, сидя за ними ночами: конечно, он не замечал ватного одеяла в окне. У него выработалась при- вычка ходить с поднятым воротником - даже у пиджака, - потому что в Рос- сии был постоянный сыпной тиф, и поднятый воротник - шанс, чтоб не за- ползла вошь, и еще затем, чтоб скрыть чернейшее белье. Жизнь была очень тесная: Емельян Емельянович не был горек своей жизнью, он был советским - так называлось в России - работником, он был фантаст, он создал - гра- фически - формулу, чтоб доказать, что закон - для сохранения закона - надо обходить: он мелом рисовал круг на полу, замкнутый круг закона, и показывал опытно, что, если ходить по этой меловой черте, по закону, - подметки стирают мел, - и, чтоб цел остался мел, - закон, - надо его об- ходить. Впрочем, об этом потом. Емельян Емельянович был в сущности: - - и Иваном Александровичем Каллистратычем, российским обывателем, - и ротмистро-теньзегольским Лоллием Кронидовым, российским интелли- гентом. Четыре года русской революции - Емельян Емельянович Разин - заполнил: - - сплошной, моргасной, бесщельной, пещерной, - - безметельной, - - зимой, - в пимах и малице. В пятый год - он: спутал числа и сроки, он увидел метель - метель над Россией, хотя видел весну, цветущие лимо- ны. Как зуб из гнилой челюсти, - самое вкусное яблоко это то, которое с пятнышком, - метельным январем, где-то в Ямбурге, на границе Р. С. Ф. С. Р., - когда весь мир ощетинился злою собакою на большевистскую Россию, и отметывалась Россия от мира горящими поленьями, как у Мельникова-Печерс- кого - золотоискатели - ночью в лесу - от волков, - его, Емельяна, выки- нуло из пределов Р. С. Ф. С. Р.: в ощетиненный мир, в фанерные границы батавских слезок Эстии, Литвы, Латвии, Польши, в спокойствие международ- ных вагонов, неторопных станций, киркочных, ратушных, замочных городов. - Над Россией мели метели, заносили заносы, - в Германии небо было блед- ное, как немецкая романтика, и снег уже стаял, в Тироле надо было снять пальто, в Италии цвели лимоны. - В России мели метели и осталась малица, над Россией выли белые снега и черные ветры, снег крутился до неба, в небо выл, - здесь столики кафе давно были вынесены под каштаны, блестели солнце, море, асфальт, цилиндры, лаковые ботинки, белье, улыбки, повозки цветов на перекрестках. - В России мели метели и осталась малица. Неа- поль - сверху, с гор, от пиний - гудел необыкновенной музыкой, единственной в мире, вечностью - в небо, в море, в Везувий. - В России мели метели, - и в марте, перед апрелем, - встретила вновь Россия - Емельяна - под Себежем, снегами, метелями, ветрами, снег колол гололеди- цей, последней, злой, перед Благовещением. Зубу, вырванному из челюсти, - не стать снова в челюсть. Емельян Емельянович Разин - все спутал, все с'ехало, - но метели - остались, - метели в тот час, когда расцветали лимоны, и метель не была зимою, ибо январь срезал зиму, снега, Россию, метель была всюду, - и метель спутала все, - казалось: лимонную рощу заметают русские стервы метельные, в сугробах цветут анемоны; в Вене в малице, - мчит самоед, в Неаполе сел в ратушу - тоже метель, - Исполком: Неаполь впер в Санкт-Петербург; Москва - сплошной Здравотдел, где сыпной тиф - метелями; - метель гудит Неаполем, Неаполь воет метелями, цветут апельсины, - весь мир ощетинился - не собаками - нибелунгами, нибелунги сгибли в метели, а метель - Россия, - над Россией в метели мчат метельными стервами не метеленки: метеленками люди, избы, города, людьми мерзнут реки, города избами, и люди, и избы, и снег, и ветра, и ночи, и дни кроют, кроят мчат, мечут - в Ямбургских лесах, в Себежских болотах, в людоедстве с Поволжья, - клеенка мчит ковром самолетным - для мух, - трубы печурочные - подзорные трубы в вечность - метель, - чертовщина, - все спутано, - не найдешь камертона, - - это тогда, когда: - - тропинка идет по скату Везувия, уже в запылившемся, высохшем верес- ке, через бесстенную рощицу маслин, в неподвижные заросли цветущих оле- андр; внизу город, гудящий необыкновенной, единственной в мире музыкой, и синее, блистающее море, - сзади, выше - белый дымок Везувия, рядом бе- лая церковь, которая служит раз в год. И когда-то ослепительный и прек- расный здесь лежал город, и люди в легких одеждах шли этой тропинкой к Везувию. - Те люди, тот город - погибли: нет вулканического извержения, - - потому что древнюю эллинскую культуру уничтожила - Европейская, чтоб погибнуть - потом - самой. - Метель. 3. Мужчины в пальто с поднятыми воротниками одиночки, конечно. Мистер Роберт Смит, англичанин, шотландец. В международном вагоне, как буржуа, от Парижа до Риги, в спокойствии, как англичанин, в купэ, где были мягкость голубого бархата, строгость красного дерева, фанер, рам и блестящая тяжесть меди, ручек, скреп, - на столике, в медной оправе, около бронзовой пепельницы, в солнце, в зер- кальных окнах, - лежали апельсины, апельсинные корки, шоколад в бумаге, тисненной золотом, коробка сигар, резиновый порт-табак, прибор для чист- ки трубок, трубки. Поезд пересекал Германию, где небо было бледно, как немецкая романтика, но был весенний день, бодро светило солнышко, и в купэ с окнами на юг, в солнце, был голубоватый свет, в бархате, в крас- ной фанере, скрывающей мрамор умывальника. Солнце бодро дробилось в мед- ных ручках, скрепах, оконных запорах, в бодрости красного дерева. В купэ был голубой свет, нежнее, чем дымок сигары, но дымок сигары не мешал. Голубой свет был рожден голубой мягкостью бархатных дивана и его спинки, и стульчика у стола. Мистер Роберт Смит, как всегда, спал в пижаме, в туго подкрахмаленных, скрипящих простынях. В умывальнике была горячая и холодная вода. Проводник сообщил, что кофе готово, и оставил номерок места в ресторане. Мистер Роберт мылся и обтирался до ног одеколоном, делал голый гимнастику, брился, затем надел все свежее: шелковые голубые кальсоны до колен, черные носки на прорезиненных шелковых подвязках, ох- ватывающих икру, - черные ботинки без каблуков с острейшими носками, - крахмальную рубашку, блестящую добродетелью. Над чемоданом с костюмами мистер Смит на момент задумался и надел синий - брюки, завернутые внизу, жакет с большим прорезом, с узкой талией и широкими полами. Но воротни- чок он надел утренний, мягкий, чтоб недолго переодеваться перед обедом. Пришел проводник, француз, убрать купэ. В ресторане перед мистером Сми- том сидел русский, должно быть, ученый: мистер Смит это узнал потому, что господин был в визитке, но с серым галстухом, манжеты у него были пристяжные, и он за столиком - за кофе - разложил кипу немецких, анг- лийских и русских книг, - этого никогда б не сделал европеец. - В купэ дробилось, блистало солнце, был голубой свет, проводник ушел, и пахло сосновой водой. Мистер Смит сел к окну, откинулся к спинке, в солнце, ноги положил на стульчик у столика, солнце заблистало в крахмаленной груди, переломилось на тугой складке брюк, кинуло зайчик от башмака ко многим другим зайчикам, от медных сдержек, от строгого лоска красных фанер. Волосы в бриллиантине, на прямой пробор, тоже блестели, - а лицо, в голубом свете, было очень бледным, почти восковым, до ненужного сухое, такое, по которому нельзя было определить возраста - двадцать восемь или пятьдесят. Мистер Смит сидел с час неподвижно, с ленивою трубкой, которая медленно перемещалась из губ в руки, вот-вот потухая. Потом он достал из чемодана дорожный блок-нот, развернул Montblanc, автоматическую ручку-чернильницу, и написал письмо брату. - "Мой брат, Эдгар. "Ты писал мне о, так называемой, гипотезе вечности и о том, что твое судно уже снаряжено, и на-днях ты идешь в море к северному полюсу. Быть может, это письмо дойдет до тебя из Лондона уже по радио. Сегодня я пе- рееду границу прежней императорской и послезавтра - теперешней, советс- кой России. Мы с тобой долго не увидимся. Ты прав, истолковывая гипотезу вечности, как фактор вообще всякой жизни: все мы, как и история народов, смертны. Все умирает, быть может ты или я завтра умрем, - но отсюда не истекает, что человечество, ты, я, - должны ожидать свое завтра, сложа руки. Все мы, конечно, ощущаем нашу жизнь как вечность, иное ощущение нездорово, - но мы знаем о предельности нашей жизни и поэтому должны стремиться сделать - дать и взять - от жизни все возможное. Я скорблю лишь о том, что у меня слишком мало времени. В этом я вполне согласен с тобой. Но я думаю сейчас о другом, которое мне кажется не менее важным: о человеческой воле, когда народы в целом, как ты и я в частности, волят строить свою жизнь. Ты уходишь со своим судном к северному полюсу, я еду в Россию, мы вместе, юношами, замерзали в северной Сибири. Ты у северно- го полюса будешь отрезан от человечества, быть может, наверное, ты зах- вораешь цынгой, тебе придется неделями стоять среди льдов, очень возмож- но, что ты погибнешь в аварии или умрешь от холода или голода, полгода ты будешь жить в сплошном мраке, тебе покажется событием, если, быть мо- жет, посчастливится побывать в юрте самоеда, - все это ты знаешь лучше меня. Ты идешь на всяческие лишения, - и все же ты уходишь в море, хо- чешь уйти потому, что ты так волишь. Это свободная твоя воля. Ты волишь итти на страдание. Твои страдания, твои лишения - будут тебе даже ра- достью, потому что ты их волишь увидеть: это было б непереносимо, если бы это было против твоей воли. То, о чем я сейчас говорю, я называю во- лей хотеть, волей видеть. Это воля, когда она об'единена нациями, чело- вечеством, его государствами, она есть, - история народов. Иногда она почти замирает, тогда у государств нет истории, как у китайцев в послед- нее тысячелетие. Так нарождались и умирали мировые цивилизации. Мы пере- живаем сейчас смену последней - Европейской. Мы переживаем сейчас чрез- вычайную эпоху, когда центр мировой цивилизации уходит из Европы и когда эта воля, о которой я говорил, до судороги напряжена в России. В Париже мне сообщали, что там найден способ борьбы с брюшным тифом и не могут приступить к изучению сыпного - за отсутствием во Франции сыпно-тифозных экспонатов. Любопытно проследить вплотную историческую волю народа, тем паче любопытную в аспекте людоедства и заката Европейской культуры. Но вот что проистекает еще из этой воли видеть: холодность, жестокость, мертвенность, - людям, живущим этой волей, не страшно, а только интерес- но смотреть - смерть, сыпной тиф, расстрелы, людоедство, все ужасное, что есть в мире. - "Всего хорошего тебе, дорогой брат мой Эдгар, будь здоров. Твой брат Роберт. -" В Эйдкунене, на Германской границе, надо было пройти через таможню. Были солнечные полдни, - и около Эйдкунена, когда поезд медлил, прощаясь с восточной Пруссией, в канаве у шпал, после уже нескольких месяцев вес- ны в Париже, здесь впервые перед Россией появился снег. Под стеклянным навесом у вокзала, на пустынном дебаркадере, было холодновато и отку- да-то - из полей - веял пахнущий землею, набухший русски-мартовский ве- терок. Из вагонов табунками вышли джентльмены, женщин почти не было. - Предложили сдать паспорта. Трегеры в тележках повезли вещи. Прошли в та- моженный зал. Американцы в буфете пили коньяк. Мистер Роберт Смит прошел на телеграф и дал несколько телеграмм: - Мистрис Смит, Эдинбург. - Мама, сейчас я переезжаю границу. Прошу Вас, простите мистрис Елисавет: она не виновата. - - Мистрис Чудлей, Париж. - И еще раз я шлю Вам мое поклонение, Елиса- вет, и прошу Вас считать себя свободной. - - Мистер Кингстон, Ливерпуль. - Альфред, все мои права и обязанности я оставляю Вам. - - Английский королевский банк, Лондон. - - - - N текущего счета - - - - Лионский кредит, Париж. - - - - N текущего счета - Министру Сарва, Ревель, Эстония - - - Мистер Смит вышел с телеграфа - в цилиндре, в черном пальто, - с при- поднятым - случайно, конечно - воротником. Поезд передавался в Вержболо- во, в Литву, трегер принес билеты, метр-д'отель из ресторана-вагона пригласил обедать. За столом подали виски. К вечеру солнце затянуло об- лаками, в купэ помутнело, на столе стояла бутыль коньяку, снег встречал- ся все чаще, поезд шел лесами, - проводник распорядился затопить печи, застукал молоточек калорифера, вспыхнуло электричество, стало тепло. Метр-д'отель пригласил к чаю. - День прошел. На столе стояла вторая бу- тыль коньяку. Мужчины: - в пальто с поднятыми воротниками, одиночки, конечно. Геро- ев нет. Место: места действия нет. Россия, Европа, мир. 4. Россия, Европа: два мира. Поезд шел из Парижа в Ригу - в Россию, где революция. В Берлине, на Александр-пляц, на Фридрихс-бан-хоф, в Цоо, - поезд останавливался на две минуты пятнадцать секунд. Международные вагоны тускло поблескивали голубиным крылом. Поезд ящерицей прокроил по крышам, под насыпями, по виадукам, через дома, над Шпрэ, над Тир-Гартеном, мутнея под стеклами крыш, в коридорах переулков, мешая дневной свет с электричеством, в гуле города. До Берлина международные вагоны были комфортабельными dolce far niente, - в Берлине исчезли дамы и мистрис, сошел японский дипломат, впереди русский бунт, - поезд пошел деловым путешественником, подсели новые пассажиры, много русских. Из гама города, из шума автобусов, так- си, метро, трамваев, поезд выкинуло в тишину весенних полей, на восток: каждому русскому сердце щемит слово - восток. Вечером за ужином, в рес- торане-вагоне, в электричестве, ужин был длинен, пили больше, чем следу- ет, и не спешили перед скучным сном. Обера и метр-д'отель были медли- тельны. Окна были открыты, ночь темнела болотной заводью, иногда ветер заносил запахи полей. Американцы из АРА, ехавшие в Россию, говорили только на английском, молчали, сидели табунками, породистые люди, курили трубки, пили коньяк, ноги закинули на соседние стулья, привольность мужской компании. Большой столик заговорил, громко, по-русски и по-не- мецки - о России: - и это было допущено, такое неприличие, - впереди русская революция - впереди - черта, некая, страшная, где людоедство. Дипломатические курьеры - французские, английские, российские - сидели сурово. Русский профессор-путеец радостно познакомился с российским курьером, у курьера было лицо русского солдата, он был в американских круглых очках, у него болели зубы, он молчал: профессор - тоже в очках, заговорил таинственно о "аус-фуре". Поезд подходил к польскому коридору. В той перекройке географических карт и тех, которыми гадают цыганки, - перекройка, швами которой треснула Европа, европейская война и русская революция, рубец Польского коридора был очень мозолящим. В купэ были приготовлены подкрахмаленные постели, открыты умывальники, - американцы и англичане пошли спать, сдав паспорта проводнику. Сторки были опущены. В коридоре негромко разговаривали русские. Одиночками у окна стояли нем- цы, обиженные коридором, - и одиноко, один единственный, стоял англича- нин, с трубкою в зубах, перед сном. Русский профессор заспорил с латы- шем. ... - В России крепостное право, экономически изжитое, привело к лю- доедству. В России людоедство, как бытовое явление, - сказал латыш. - Да, моя родина, моя мать - Россия, - сказал профессор: - каждому русскому Россия, нищая, разутая, бесхлебная, кладбищенская - величайшей скорбью была - и радостью величайшей, всеми человеческими ощущениями, доведенными до судороги, - ибо те русские, что не были в ней в эти годы, забыли об основном человеческом - о способности привыкать ко всему, об умении человека применяться: - Россия вшивая, сектантская, распопья, распопьи-упорная, миру выкинувшая Третий Интернационал, себе уделившая большевистскую смуту, людоедство, национальное нищенство. Говорили почему-то оба: профессор и латышский капиталист по-немецки, но слово - людоедство - употребленное несколько раз, каждый раз именова- ли по-русски, понижая голос. Латышу, сраставшемуся с Россией детством и десятилетиями зрелой жизни, ему ведь часто ночами, спросонья в полусне мерещились тысячи серых рук у глотки, высохшие груди из России, с плохой какой-то картинки, тогда его мучила одышка вспоминалась молодость, всег- да необыкновенная, ему было тоскливо лежать в простынях, он пил содовую и старчески уже думал о том, что он боится - не понимает - России и от- гонял мысли, ибо не понимать было физически мучительно. В купэ горели ночные фиолетовые рожки, светили полумраком. Англичанин выкурил трубку, ушел. Поезд замедлил ход. В'езжали в коридор, по вагонам пошли польские пограничники, позвякивая шпорами. Профессор заговорил об аусфуре. Пограничники ушли, за окнами в небе светила мутная луна, - ко- ридор опустел, вагон затих. Едва пахло сигарами, фиолетовые рожки свети- ли полумраком. Тогда по коридору бесшумно прошел помощник проводника, собрал у дверей башмаки и понес их к себе чистить, - у проводников за плотно притворенной дверью горело электричество, на столике стояла бу- тылка коньяка, на диване против проводника сидел джентльмен, французский шпион, составлял списки едущих в Россию. Разговаривали по-французски, - мальчишка чистил башмаки. На другой день к полдню, у Эйдкунена появился снег, - проводники рас- порядились к вечеру затопить вагоны. В Эйдкунене, на таможенный осмотр, американцы вышли в дэмисезонных пальто, в дорожных кэпи, с шарфами нару- жу, перекинутыми через плечо, в желтых ботинках и крагах; американцы на платформе немножко поиграли - в импровизированную игру вроде той, кото- рою мальчишки в России и Норвегии занимаются на льду: катали по асфальту глышки, и тот, кому этой глышкой попадали в башмак, должен был попасть другому и бегать за глышкой, если она пролетала мимо. Русский профессор заговорил обеспокоенно об аус-фуре - с российским курьером, у курьера болели зубы, он молчал, - профессор вез с собой кожаную куртку, коричне- вую, совершенно новую, купленную в Германии, - в сущности нищенскую, - и у него не было разрешения на вывоз; латыш посоветовал выпороть с ворот- ника клеймо фирмы, профессор поспешно выпорол; в таможенной конторе нем- цы, в зеленых фуражках, кланяющихся туда и обратно, сплошь с усами, как у императора Вильгельма II на карикатурах, осматривали вещи: затем каж- дый пассажир, кроме дипломата, должен был пройти через будку для личного осмотра, - и в этой будке у профессора, когда он вынимал из кармана портмонэ и платок, выпал лоскутик клейма фирмы, - чиновник его поднял, - профессора окружили немцы в зеленых фуражках, профессор стал школьником. Поезд передали в Вержболово, профессор отстал от поезда. Метр-д'отель пригласил к обеду, обед был длинен, ели и бульон с желтком, и спарфу с омлетом, и рыбу, и дичь, и телячий карбонат, - на столиках стояли водки, коньяки, вина, ликеры, - после обеда долго курили сигары, - за зер- кальными окнами ползли дюны, леса, перелески, болота. Все больше попада- лось снега, лежал он рыхлый, бурый, - а когда пошли песчаные холмы в соснах, - в лощинах тогда снег блестел в зимней своей неприкосновеннос- ти, как молодые волчьи зубы. Небо мутнело. - После обеда в комфорта- бельности, неспешности, долго курили сигары, пили коньяк, метр-д'отель и обера были в такте этой неспешности. Впереди Россия. - - Впереди - Россия. - - И через два дня, - поезд, - разменяв в Риге пассажиров, - сменив международные вагоны на советские дипломатические, выкинув из обихода вагон-ресторан, враждебный в чужой стране, с винтовками охраны у подно- жек, - - исчезли англичане, французы, французские проводники, начальником поезда ехал курьер с больными зубами, очень разговорчивый, появились не- суразно одетые русские, курьеры, дипломаты, сотрудники учреждений столь же необыденные, как их названия - Индел, Весэнха, Внешторг, Гомза, Про- фобр, Центрэвак, - - прокроив болота и леса прежнего российского Полесья, спутав часы, запутанные российскими декретами о новом времени, - - все холоднее становилось, все больше снегу, все зимнее небо, и пу- талось время тремя часами вперед, чтобы спутать там дальше, в России - и ночи, и дни, и рассветы, - чтоб слушать американцам в необыденные часы рассвета непонятную, азиатскую, одномотивную песню проводника, на многие часы, валявшемуся у себя в тендере на гробах дипломатических ящиков с поленом и фуражкой в головах, - - поезд пришел в Целюпэ, к границе Р. С. Ф. С. Р. В Целюпэ, на одинокой лесной станцийке, поезд нагнал эшелон русских иммигрантов из Америки в Россию. Небо грузилось, по-российски, свинцами, снег лежал еще зимний. Станция - станционные постройки и домики за ней - упиралась в лес, и лес же был напротив, вдали виднелся холм в сосновом боре, в лесу напротив шли лесные разработки, и станцийка была, как в Швеции, на северных дорогах, стояли елочки по дебаркадеру, дебаркадер был посыпан желтым песком. В деревенской гостинице, на скатертях в складках, из серого домашнего полотна, в плетеночках лежал черный хлеб, какого нет на материке Европы, и в комнатах пахло черным хлебом. Хозяйка в белом чепчике приносила деревенские жирные блюда, в тарелках до краев, и в клетке у окна пел чижик. В восемнадцати верстах была граница Р. С. Ф. С. Р., город Себеж, кругом были холмы и болота, и болота Полесья, в лесах. Иммигранты возвращались на родину - из Америки. Еще - последний раз - пограничники осматривали паспорта. К сумеркам пошел снег. К сумер- кам пришел из России, с Себежа, паровоз - баба (в России мешечники под- разделяли паровозы на мужиков и баб, по звуку гудка, бабы обыкновенно были товарными). Баба потащила вагоны. Баба первая рассказала о русской разрухе, ибо у той дощечки, где сердце каждого сжималось от надписи - граница, - текла внизу речушка в синих льдах и были скаты холма, а вда- леке внизу лежал поселок с белой церковью, - баба остановилась, и пасса- жирам предложили пойти грузить дрова. - И Себеж встретил метелью, сумерками, грязью, шумом мешечников, вопля- ми и матершиною на станции. Метельные стервы кружились во мраке, лизали, слизывали керосиновые светы. Забоцали винтовками, в вагоны влезли русс- кие солдаты. Американец вышел на минуту, попал ногою в человеческий по- мет, на шпалах, и никак не мог растолковать, волнуясь, проводнику, чтоб ему продезинфецировали башмаки. Задубасили поленом в стену, проорали, что поезд не пойдет до завтра, осадили на запасный путь, снова завопили, побежали мешечники с мешками, баба кричала: - "Дунька, Дунька, гуртуйси здеся", - у пассажиров тихо спрашивали: - "Спирту не продаешь ли?" - Ме- тель казалась несуразной, снег шел сырой, на запасном, в тупике, когда толпа мешечников умчалась с воем, - стало слышно, как воет ветер, гудит в колесах, в тендере, как шарит сиротливо снег по стенам, у окон, шара- хаясь и замирая. Американцы говорили о заносах в прериях. Приходившие стряхали мокрый снег. В вагонах стало холодно и сыро, новый примешался - над всей Россией веющий - запах аммиака, тримитиламина, пота. Был позд- ний час, за полночь никто не понимал, ложиться спать иль нет? - - И - тогда - пришли и сказали, что - в театре культ-просвета комсо- мола - митинг, предложили сходить. - Вот и все. - Во мраке - первый - русский - сразу покатился под колеса, сорвавшись с кучи снега, сваленной на шпалы, встал и сматершинил добродушно. Пошли в метель. У водокачки промочили ноги и слушали, как мирно льет вода из рукава, забытая быть завернутой. Не один, не два, а многие понесли на башмаках удушливые за- пахи. Англичанин освещал себе путь электрическим фонариком. В вокзале на полу в повалку, мужчины, женщины и дети, лежали пассажиры. Был уже час за полночь. Когда спросили, где комсомол, - рукой махнули в темноту, сказали: - "Вон тама. - Нешь не знаешь?" - Долго искали, путаясь в шпа- лах, поленницах и мраке. В поленницах наткнулись на двоих, они сопели, англичанин осветил, - в поленнице совокуплялись солдат и баба, стоя. Барак (у входа у барака была лужа, и каждый попадал в нее во мраке) был сбит из фанеры, подпирался из-нутри столбами. В бараке был, в сущ- ности, мрак. Плечо в плечо, в безмолвии, толпились люди. На сцене, на столе, коптила трех-линейная лампенка, - под стрешни в фанерном потолке врывался ветер, и свет у лампы вздрагивал. На заднем плане на сцене ви- сел красный шелковый плакат: - "Да здравствует Великая Рабочая и Крестьянская Русская революция". У лампы за столом сидели мужики в шине- лях и овчинных куртках. Театр из фанеры во мраке походил на пещеру. Го- ворил мужик в шинели, - не важно, что он говорил. - Товарищи! Потому как вы приехали из Америки, этот митинг мы собра- ли, чтоб ознакомить вас, приехавших из Америки, где, сказывают, у каждо- го рабочего по автомобилю, а у крестьянина - по трактору. У нас, товари- щи, скажу прямо, ничего этого нету. У нас, товарищи, кто имеить пуд кар- тошки про запас, - спокойный человек. Для вас не секрет, товарищи, что на Поволжьи люди друг друга едять. У нас колосональная разруха. - Н-но, - товарищи, - нам это не страшно, потому что у нас наша власть, мы сами себе хозяева. И нам известно, почему вы приехали из Америки, хоть у нас свиного сала и нет, не то - чтобы кататься на автомобилях. У нас теперь власть трудовых советов, а для заграницы у нас припасен Третий Интерна- ционал. Мы всех, товарищи, зовем итти с нами и работать, - нно, - това- рищи, - врагов наших мы беспощадно расстреливаем. - Вот, товарищи, какие газы и промблемы стоять перед нами. Что-то такое, так, гораздо длиннее, говорил солдат. Люди, плечо в плечо, стояли безмолвно. К солдатским словам примешивался вой ветра. Лампенка чадила, но глаз привык ко мраку, и лица кругом были строги. Те- атр был похож на пещеру. Солдат кончил. Вот и все. За ним вышел говорить старик иммигрант. - Дорогие товарищи, я не уполномочен говорить от лица всех. Я девят- надцать лет прожил в Америке, - не кончил, зарыдал, - выкрикнул: - Рос- сия. - Его посадили к столу, плечи его дергались. Двое - англичанин и русский филолог - вышли из театра - клуба комсо- мола, во мрак, в метель. Англичанин машинально пробрел по луже. - Да, иная Россия, иной мир. Англичанин поднял воротник пальто. - Вас поразил митинг? - спросил англичанин. - Нет. Что же - это советские будни, - ответил филолог. Поезд стоял в тупике; - поезд впер в Россию. Вот и все. Вот и все. Впрочем - вот, чтоб закончить главу, как вступление: - - о неметельной метели. 5. О неметельной метели. Я не знаю, как это зовется в народе. Это было в детстве, в России, в Можае. Это был, должно быть, сентябрь, начало октября. Я сидел на окне. Напротив был дом - купеческий, серый, дом Шишкиных, направо площадь, за нею собор, где ночевал Наполеон. Против дома Шишкиных, на углу стоял фо- нарь, на который в пожарном депо отпускалось конопляное масло, но кото- рый никогда не светил. Ветер был такой, что у нас повалился забор, у Шишкиных оторвало ставню и сорвало железо с крыши, фонарь качался: - ве- тер был виден, он был серый, - он врывался, вырывался из-за угла, несс собой серые облака, серый воздух, бумажонки, разбитое решето, ветер гре- мел калитками, кольцами, ставнями - сразу всеми со всего переулка. Была гололедица, земля была вся в серой корке льда. Одежда на людях металась, рвалась, взлетала над головами, - люди шли, растопырив все конечности, - и у фонаря люди, сшибаемые ветром, - все до одного, - бесполезно стре- мясь ухватиться за столб, выкидывая ногами крендели, летели вслед за ре- шетом. Мой папа, доктор, пошел в земскую управу, на углу он вскинул но- гой, рукой хотел было схватиться за столб, - и еще раз вскинул ногой, сел на землю и дальше пополз на четверинках, головою к ветру: ветер был виден. Мальчишки, - Васька Шишкин, Колька Цвелев, - и тут нашлись: они на животах выползли в ветер, и ветер их тащил по ледяной корке. - Была гололедица, был страшный ветер, как Горыныч, - и все было серо, отливаю- щее сталью: земля, небо, ветер, дома, воздух, фонарь. И ветер - кроме того - был еще вольным. - Мама не пустила меня в тот день на улицу, мама читала мне Тараса Бульбу. Тогда, должно быть, сочинились стихи, оставши- еся у меня от древнего моего детства: "- Ветер дует за окнами Небо полно тучь. Сидим с мамой на диване. - "Ханша, ты меня не мучь". - - Ханша - это собака. - --------------- 1. С вышгорода - с Домберга, где старый замок, из окон Провинциально- го музея и из окон Польского посольства, виден весь город и совершенно ясны те века, когда здесь были крестоносцы и здесь торговали ганзейские купцы. Из серого камня под откосом идет стена, она вбита в отвес холма: Калеево, народный эпос, знает, что эта гора снесена по горсти - пращура- ми - рыцарями. Стена из серого камня упирается в серую башню, и башня как женская панталонина зубцами прошивки кверху. Домберг высок, гнездо правителей. На ратуше - на кирках бьют часы полдень, башня кирок и рату- ши, готика, как застывшая музыка, идут к небу. Там, за городом, во мгле - свинцовое море, древняя Балтика, и небо, седое как Балтика. - - Этой ночью палили из пушек с батареи в бухте у маяка, ибо советский ледокол "Ленин" поднял якоря и пошел без таможенного осмотра - в море, в ночь: без таможенного осмотра, и пушки палили перед его носом - в учеб- ной стрельбе, как сказано было в ночи, пользуясь ночным часом, когда не ожидалось кораблей. В посольстве говорили о контрабандистах, рассказыва- ли, что в море, в Балтийском море, бесследно погибло пять кораблей, один эстонский, два финских и два шведских, были улики пиратства, подозрева- ли, что пиратствуют российские моряки, Кронштадт, - и тогда же шептали о восстании корелов против России. - - С вышгорода видны были снежные поля. В башне, как женская пантало- нина, поэты, писатели и художники устраивали свой клуб, с именем древне- го клича - Тарапита. В башне до поэтов жили совы. По стене шли еще баш- ни, две рядом назывались - Тонкий Фауст и Толстая Маргарита: Толстую Маргариту, где была русская тюрьма, разгромили в 1917 году белою ночью, в мае. - В старом городе извозцы ездили с бубенцами, ибо переулки были так узки, что два извозчика не раз'ехались бы. Каждый закоулок должно было бы снести в театр, чтоб играть Эрика XIV, и Бокаччио мог бы укра- шать Декамерон стилями этих переулков. На острокрышых домах под черепи- цею еще хранились годы их возникновения: 1377, 1401, и двери во всех трех - кононных этажах открывались прямо на улицу, - а на доме клуба черноголовых, древней купеческой гильдии, до сих пор из-под-угла крыши торчало бревно с блоком, ибо раньше не было лестниц и во все три этажа поднимались с улицы по блоку на под'емной площадке, площадку на ночь ос- тавляли под крышей и жили так: в нижнем этаже лавка и пивные бочки, в среднем - спальня и жена с детьми, в верхнем - склад товаров. - В пол- день на кирках били колокола, из Домберга, из окон было видно, как по- мутнела Балтика и небо и как идет метель на город. - Нет, не Россия. - - В Толстой Маргарите была русская тюрьма. Россия правила здесь двес- ти лет, - здесь, в древней русской Колывани. - Русский октябрь хряпнул по наковальне 917 года: - Великая Россия Великой Революцией метнула в те годы, теми годами, искрами из-под наковальни, - Эстией, Латвией, Литвой, - и Эстии, Латвии, Литве, в снегах, в морозах - суденышком всеми покину- тым, поплыть в историю, партизанствуя, отбиваясь друг от друга, от Рос- сии, как от немцев, в волчьей мировой драке и русской смуте, возлюбить, как Бельгия, себя, свои болота и леса. - Россия метнула Эстией, Литвой, Латвией, Монархией, - императорской культурой, - русской обществен- ностью, - оставив себе советы, метели, распопье, сектантство и муть са- могонки, - а здесь в древне-русской Колывани: - - тор-го-вали ви-ном, маслом, мясом, сардинками, всем, хе-хе-хе, в национальном государстве, - совсем как десять лет назад в России. Исто- рик, - размысли. Поэты кликнули клич - Тарапита. Культура - финско-нормандская. Средневековье смешалось с сегодня. Здесь запоют еще Калевичи. Здесь есть рыцари-партизаны, которых чтут, которые своею кровью защищали свое отечество от немцев, от большевиков, от смуты. Здесь в башне Тарапита поэты, писатели и художники, рыцари в рыцарском зале - бокалом вина, бочкой пива величали на родном своем язы- ке, встречая русского бежавшего от родины, писателя: они на родном своем языке говорили о своей нации, о своей борьбе за свой национальный быт и за демократию, - переводчик переводил, - русский писатель ответил по-русски, и его речь перевели, - тогда пили бокалы и кубки: и все вместе потом стали русские петь студенческую песню о том, как "умрешь, похоронят" - - - здесь женщины, чтобы помолодеть, мажут лицо какою-то змеиною едкою мазью, и с лица сходит кожа, растет новая, молодая, и женщина молодеет. - - А где-то в другом месте, за тысячи верст и отсюда и от России, - от русской земли, - два человека, русских два писателя, - в воскресный день, в заполдни, - рылись в вещах, - и они нашли коробочку, где была русская земля, - не аллегория, не символ, - а просто русская наша земля, - сероватый наш русский суглинок, увезенный в коробочке за тысячи верст: - и ах как тоскливо стало обоим, какая тоска по земле. Тогда перезвани- вали колокола на кирке, и они не слышали их: они были два русских изгоя. Хряпнул октябрь не только октябрьскими слезками Эстии, Литвы и Латвии: если себе Россия оставила только советы и смуту, метель и распопщину, то те, кто не хочет русской мути метели и смуты, кто ушел от России - тот вне России фактически. Имя им - изгои. В те годы было много Кобленцев. - И: просто русский сероватый наш суглинок. а - - Ресторан, лакеи, фраки, смокинги, крахмалы, дамы, оркестр румын, - - Встаааать. - - Смииирнааа. - "Боже, царяа хрании. - "Сииилы, державный - - - b-c-d-e-f h - Улица, перекресток, там вдали клуб черноголовых, здесь ратуша и на ней часы показывают одиннадцать дня, морозный день. - Полковник Саломатин? - это басом, обветренным многими ветрами. - Никак нет, изволите ошибаться. - Оччень жаль, о-чень жаль! - хотя, впрочем, - очень приятно... - Я полковнику Саломатину должен дать в морду, - в морду с! - он предатель отечества... С кем имею честь? - позвольте представиться: ротмистр русс- кой службы Тензигольский. - Очень похожи на полковника Саломатина, - он предался большевикам! - - Куда изволите итти? - Ах, пустяки, - надо зайти на перепутьи выпить рюмку водки. И потом, в ресторане, после многих рюмок: - Вы, конечно, коллега, заплатите?.. Э-эх, прос... Россию, все, все вместе, сообща. Что говорить. - И бас, обветренный всяческими ветрами, не умеет быть тихим, - а глаза, также обветренные, смотрят в стол. - к-м - русская же 0, фита, отмененная, неотменимая, новым правописанием в России, - будет, есть в конце русской абевеги. - - 2. Шахматы без короля. В полдни с вышгорода видно, как идет метель. Полдни. У крепостной стены, около шведской церкви из гранита, на половину врытой в землю, - дом, в котором жили - когда-то - шведские гильдейцы. В этом доме гостиница теперь: Черный Ворон. В последнем этаже гостиницы, где раньше гильдейцы шведы хранили свой товар, - последние - за тридцать - номера, вход на чердак, комнаты для оберов и фреккен, потолок почти в уровень с головой и в узких окнах черепицы крыш соседних зданий. С полд- ня и всю ночь - из ресторана внизу - слышна музыка струнного оркестра. Здесь живет богема гольтопа, все комнаты открыты. Здесь проживает русс- кий князь-художник, три русских литератора, два русских офицера, худож- ники из Тарапита, - здесь бывают студенты-корпоранты, партизаны, офицеры национальной и прежней русской армии, министры, губернаторы, поэты. - И в тридцать третьем номере, - в подштанниках с утра играют двое в карты и в шахматы, начатые вчера, - русский князь-художник и русский офицер. На столе у шахмат ужин на подносе, а на кровати, где свалены пальто, спит третий русский. На столике и под столом бутылки из-под пива, стаканы, рюмки, водка. Князь и офицер сидят склонившись к шахматной доске, они играют с ночи, они долго думают, они долго изучают шахматную доску, их лица строги. На чердаке безмолвие, тепло, за окнами зима. Безмолвно иной раз проходит фреккен с ведерком и щеткой, в крахмальном белом фартучке, - и навощенный пол и крашеные стены в морозном желтом свете блестят, как оно должны блестеть в горнице у бюргера. Двое за шахматами безмолвны, они изредка - по глотку - пьют помесь пива с водкой. Тогда приходит, запушенный снегом, ротмистр Тензигольский. Он долго смотрит в шахматную доску, бекешу сваливает на спящего, садится рядом с игроками и говорит недоуменно князю: - Да как же ты играешь так? - А что? - Да где же твой король? Ищут короля. Короля нет на шахматной доске: король вместо пробки воткнут в пивную бутылку. - Мешают шахматы, толкают спящего и расходятся по комнатам - ложиться спать. Фреккен убирает комнату - моет, чистит, отворяет окна в ветер - каждый день из стойла превращает фреккен комнату в жилище мирное как бедный бюргер. Ротмистр Тензигольский спускается по каменной лесенке, выбитой в сте- не, - вниз; в ресторане уже надрывается оркестр, и скрипки кажутся голы- ми, обера во фраках, бывшие офицеры русской армии, разносят блюда. Рот- мистр Тензигольский у стойки, по привычке, пьет рюмку водки и идет в ме- тель, в кривые тупички улиц, где трое расходятся с трудом. - Князь Паша Трубецкой, грузясь в мути сна, сквозь сон слышит, как в шведской церкви - не по-русски - медленно вызванивает колокол. - Во французской миссии Тензигольский долго ждет начальника контрразведки, скучает, а когда на- чальник приходит, рапортует ему о сысковом. Начальник пишет чек. - - Есть закон центробежных и центростремительных сил, и другой закон, тот, что родящими, творящими будут лишь те, кто связан с землей, - с той землей, с суглинком, над которым плакали где-то два писателя. И еще: первейшая связь с землей у людей - есть дети и женщины, несущие плод. Но по закону центростремительной силы (метель кружит?) - откинуты те, еди- ницы, которые весят и умеют весить больше других: историки "Истории Ве- ликой Русской Революции" в главе "Русская эмиграция" рассказали, что русский народ поистине богоносец и что подвижничество Серафима Саровско- го - было, было, пусть это и не главное, - а главное: - - "Очень жаль! о-чень жаль! - хотя, впрочем, очень приятно. Я полков- нику Саломатину должен дать в морду, - в морду-с - он предался большеви- кам!" Во французской контр-разведке тайный агент ротмистр русской службы Тензигольский получил чек. Из французской контр-разведки ротмистр Тензи- гольский - трансформировавшись в полковника Саломатина - без всякой мис- тической силы из Тензигольского став Саломатиным - пошел в вышгород, в польскую контр-разведку. Мальчишки на коньках и на шведских санках, на которых надо толкаться одной ногой, обгоняли ротмистра-полковника Тензи- гольского-Саломатина. У поляков полковнику Саломатину говорят: - Сюда приезжает из России красноармейский офицер, шпион, - Николай Расторов. - Глаза полковника Саломатина, обветренные многими ветрами, лезут из орбит. - Как?! - так - слушаюсь. - - 3. Шахматы без короля. Странное бывает совпадение - иному все совпадения полны мистического смысла. За Домбергом, за станцией в стройных деревцах, в домике шведско- го стиля, - в перлюстрационном - черном - кабинете работали двое. Письма были обыденны, труд был обыденен, оба трудившихся были русские, русский генерал и российский почтово-телеграфный чиновник. Генерал, Сергей Сер- геевич Калитин, наткнулся на посылку, в бандероли была серия порнографи- ческих открыток. Генерал прочел имя адресата - князь Павел Павлович Тру- бецкой, - генерал убрал открытки к себе в портфель, изничтожив банде- роль. Павлу Павловичу Трубецкому был кроме того денежный пакет. Ротмист- ру Тензигольскому глухо сообщалось из России, что должен приехать Нико- лай Расторов. Несколько писем было Лоллию Львовичу Кронидову и от Лоллия Львовича: брат писал о том, как восторженно встречали Врангеля в Белгра- де; Лоллий Львович писал брату, что в России людоедство, большевики де- морализованы, власти на местах нет, власть падает, всюду бунты, восста- ние корелов превращается в национальный крестовый поход за Россию, в Балтийском море пиратствуют советские суда из Кронштадта, Россия же, где людоедство, оказалась неким бесконечным пустым пространством, где на снегу, чуть прикрытые лохмотьями, были люди из каменного века, волоса- тые, с выросшими челюстями, с пальцами на руках и ногах как прудовые ка- ряги, при чем около одних, сидящих, кроме ржаной каши и конины, лежали - у каждого по пять ноганов, по пять винтовок, по пять пулеметов и по од- ной пушке, - другие же люди, безмерное большинство, лежали или ползали на четвериньках, разучившись ходить, и ели друг друга. И еще Кронидов писал - в другом уже письме, - что ему выпало прекрасное счастье - полю- бить, он встретил прекрасную девушку, чистую, целомудренную, милую. - - - ...В России - в великий пост - в сумерки, когда перезванивают вели- копостно колокола и хрустнут после дневной ростепели ручьи под ногами - как в июне в росные рассветы, в березовой горечи, - сердце кто-то берет в руки, - сердце наполнено, - сердце трепещет, и знаешь, что это мир, что ты связан с миром, с его землей, с его чистотой, так же тесно, как сердце в руке, - и мир, земля, кровь, целомудрие (целомудрие, как бере- зовая горечь в июне) - одно: чистота. - Это - девушка. Вот отрывки из письма о приезде Врангеля: "Этот день был истинным праздником для Белграда. С утра начались хло- поты об освобождении от занятий в разных учреждениях, и к часу дня к вокзалу тянулись толпы народа. Российский посланник с Чинами Миссии, Члены Русского Совета Национального Центра, Штаб Главнокомандующего в сопровождении многочисленных генералов и офицеров, участников Крымской кампании, представители беженских организаций, русские соколы в качестве почетного караула, множество дам, - все явились на вокзал, все слились в общем сознании единства, вызываемым чувствами любви и уважения к Вождю Русской Армии П. Н. Врангелю". - После двух, после службы, генерал Сергей Сергеевич Калитин пошел до- мой, за город, к взморью, в дачный поселок. Короткий день сваливал уже к закату, мела метель, дорогу, шоссе в липах, заметали сугробы, обгоняли мальчишки на шведских саночках, мчащиеся с ветром, спешили к морю ка- таться на буйких. Дача стояла в лесу, в соснах, двухэтажная, домовитая. Под обрывом внизу было море, на льду, на буйках мчали мальчишки. У обры- ва, у моря встретила дочь, - завидев побежала навстречу бегом, ветер об- дул короткую юбку, из-под вязаной шапочки выбились волосы, рожь в поле на закате щек: вся в снегу, в руках палка от лыж, девушка - девочка, как березовая горечь в июне рассвету, семнадцатилетняя Лиза. Крикнула отцу: - Папочка, - милый, - а я все утро - в лесу - на лыжах. - - Море слилось с небом, горбом изо льдов бурел ледокол "Ленин". По бе- регу, за дачами, вокруг дач, стояли сосны. Старшая дочь, Надежда, в пу- ховом платке, отперла парадное, запахло теплом, нафталином, шубами, к ногам подошел, ткнулся в ноги сен-бернар. Свет был покоен, неспешен. В доме, в тепле не было никакой метели. Генерал по коврам прошел в каби- нет, замкнул портфель в письменный стол. С сен-бернаром убежала Лиза, от резкого движения мелькнули панталоны. - Папочка, - милый - обедать - мама зовет. Генерал вышел в столовую, к высоким спинкам стульев, глава семьи. 4. Шахматы без короля. - Слушайте, Лоллий Львович, ведь это чорт знает что. Вчера я был с визитом у министра, - сегодня об этом трезвон, как об карманном во- ровстве, - и мне уже отказано от дома у министра, потому что я был се- годня с визитом у русской миссии. - Не в русской, а большевистской. - Ах, чорт. Да нет же никакой другой России, Лоллиой Львович. - Нет, есть. Я - гражданин России Великой, Единой, Неделимой. - Да нет такой России, рассудите, Лоллий Львович - А третьего дня я был у эс-эров и в русской миссии мне намекали на это, что этого я делать не имею права. А у эс-эров: справлялись: не чекист ли я? Чорт бы всех побрал. Дичайшая какая-то сплошная контр-разведка. И Лоллий Львович загорается как протопоп Аввакум. Он говорит, и слова его как угли. - Да, гражданин Великой, Единой, Неделимой, - и пусть все уйдут, один останусь, - проклинаю. - Нет, вы не правы. Вы, конечно, и большевик, и чекист, и предатель отечества. Это все одно и то же. Вы приехали с большевистским паспортом. Стало быть, вы признаете большевиков, - стало быть, вы их сообщник. Или еще хуже: вы отрицаете, что вы коммунист, вы скрываете, стало быть, вы - их тайный агент! Вы не отказываетесь от большевисского паспорта, а иметь его - позорно. У Расторова глаза ползут на лоб, таращатся по-тензигольски, он ежится по-лермонтовски кошкой и - кричит неистово: - Убью! Молчи! Не смей! - Пойми! Дурак, - я голод, разруху, гражданс- кую войну на своем горбу перенес. Я - сын русского губернатора. У вас свобода, - а свободы меньше, чем у большевиков. И Лоллий: - Вы были в армии Буденного? - Да, был - и бил полячишек, и всякую сволочь! К чорту монархистов без царя и без народа. Неспешная, под орех крашеная дверь на чердаке, где раньше был склад шведских гильдейцев, - умеет громко хлопать. Николай Расторов - в бе- личьей куртке и в кепке из беличьего меха, и ноги у него кривые, в гали- фе и лаковых сапогах, а голова - тяжелая, большая - и глаза обветрены не малыми ветрами. - А Лоллий Львович, в халатике, с лицом, уставшим от ха- лата, с бородкой клинушком, - человек с девичьими руками, - на диванчике в углу, один, - как протопоп Аввакум. - И вы тоже - к чорту - к чорту - к чорту. - - Пять дней назад, в Ямбурге, из России выкинуло человека, счастливей- шего, - Николай Расторова! - офицера-кавалериста, обалдевшего от восьми лет войны, ибо за эти годы он был и гусаром его величества, и обитателем московского манежа, и командиром сотни корпуса Буденного, и сидельцем Вечека - кандидатом в Мечека - чрезвычайную комиссию небесную, - но в России Лермонтовы - повторяются ведь и он, романтик, казался хорошим Лермонтовым. В "Черном Вороне" у шведской церкви было тепло, за окнами, за черепитчатой крышей, высилась шведская кирка, и звон колокольный гру- зился в муть. Лоллий Кронидов, человек с девичьими руками, долго сидел над кипой газет, составляя телеграммый. 5. Пятьсот лет. a. - За Толстой Маргаритой, - как женская панталонина зубцами прошив- ки кверху, - где склонился к Толстой Маргарите Тонкий Фауст, за серой каменной городской стеной у рва, в проулочке, столь узком, что из окна в окно в третьих этажах - через улицу - можно подать руку (там, наверху, за острокрышими черепицами, белое небо), - в проулочке здесь - древний дом. Дубовая дверь, кованая железом, открывается прямо в проулок; за дверью, выбитая в стене, идет каменная лестница во все три этажа. Дом и дубовая дверь позеленели от времени. Черепитчатая крыша буреет. Дом сло- жен из гранита. В этом доме - в этом самом доме - пятьсот лет под-ряд ежедневно, еженощно, пятьсот лет день в ночь и ночь в день (об этом на- писана монография) был и есть публичный дом. Об этом написана целая мо- нография, - это, конечно, тоже культура. Внизу в доме всего одна комната - рыцарский зал со сводчатыми потолками; в других двух этажах - стойльца девушек и по маленькому зальцу. В стрельчатых окнах решетки, и стекла в окнах оранжевые. Этот дом прожил длинную историю, он всегда был аристок- ратическим, и в древности в него пускали только рыцарей и купцов первой гильдии: в нижнем, в рыцарском зале, у голландской печи, добродетельной и широкой, как мать добродетельного голландского семейства, в изразцах, изображающих корабли и море, еще сохранились те медные крюки, на которые вешали рыцари для просушки - свои ботфорты, коротая здесь длинные ночи - за костями, за картами, за бочкой пива. У стены, где, должно быть, был прилавок, еще осталась решетка, куда ставили шпаги. Здесь был однажды с вельможею своим Меньшиковым русский император Петр I-ый. Из поколения в поколение, почти мистически, сюда приводились девушки в семнадцать лет, чтоб исчезнуть отсюда в неизвестность к тридцати годам. Этот гранитный дом жил необыденной жизнью. Днем, когда через оранжевые стекла шел жел- тый свет, он был мирен и тих, как мирный бюргер, почти весь день в нем спали. Иногда здесь задневывали мужчины или заходили днем, чтоб донести долг: тогда они ходили по всем трем этажам, рассматривали памятники ста- рины, толковали товарищески с проститутками, проститутки, как добрые хо- зяйки, приглашали выпить кофе, уже бесплатно, показывали фотографии сво- их отцов и матерей и рассказывали историю дома, так же знаемую, и столь же поэтическую, как фотографии отцов и матерей. - Стародавние времена прошли, публичный дом в пятьсот лет крепким клыком врос в нумизматику столетий, рыцари и гильдейцы исчезли, остались лишь крюки для рыцарских ботфортов, и в этом публичном доме их заменила богема. - - Романтикам: романтизировать. Мистикам: мистифицировать. Поэтам: петь. Прозаикам: трезветь над прозой. - - Публичный дом в пятьсот лет. Сколько здесь было предков, дедов, от- цов, сыновей - и - внучат, правнуков? - Сколько здесь девушек было? - Пятьсот лет публичного дома - это, конечно, и культура, и цивилизация, и века. b. - А над древнею русскою Колыванью, над публичным домом в пятьсот лет, над "Черным Вороном" - метель. Ветер дует с Балтики, от Финского залива, от Швеции, гудит в закоулках города, который надо, надо бы взять в театр, чтоб играть Эрика XIV и которым мог бы Бокаччио украшать Дека- мерон. - Это знают в польской миссии. - Ветер гудит в соснах у взморья. Город сзади, здесь - сосны, обрыв и под обрывом мутный, тесный простор Балтики. - Лиза Калитина - в доме, в зале (в зале линолеумовый пол, в нем холодком - отражаются белые окна) - Лиза Калитина стоит среди комна- ты, девушка, как березовая горечь в июне в рассвете, волосы разбились, руки в боки, носки туфлей врозь, - что же - молодой зеленый лук? или шахматная королева на шахматной доске квадратов линолеума? - горький зе- леный лук. - Старшая Надежда, в шали на плечах и с концом шали на полу, с книгой в руке, идет мимо. Лиза говорит: - Наденька, - метель. Пойдем к морю. И Лиза Калитина одна, без лыж, пробирается по снегу, за дачи, за сос- ны. Обрыв гранитными глыбами валится в море. Буроствольные сосны стоят щетиной. Море: - здесь под обрывом льды - там далеко свинцы воды, - и там далеко над морем мутный в метели красный свет уходящей зари. Снежные струи бегут кругом, кружатся около, засыпают. Сосны шумят, шипят в вет- ре, качаются. По колена в снегу, ног в снегу и под юбкой не видно: чтобы сростись со снегом. - "Это я, я". - - Снег не комкается в руках, его нельзя кинуть, он рассыпается серебряной синей пылью. - Разбежаться: три шага, вот от этой корявой сосны, - и обрыв, упасть под обрыв, на льды - - - В "Черном Вороне", князь Павел Павлович Трубецкой, проснувшись в 31-ом своем номере, в пижаме, тщательно моется, бреется, душится, разг- лаживает редеющий свой пробор, чуть-чуть кряхтит, шнуруя ботинки, - и лицо его сизеет, когда он ловит запонку, чтоб застегнуть воротничок. Князь вспоминает о партии в шахматы без короля. Князь звонит, просит сельтерской: в тридцать девятом номере, напротив, - громкий спор о Рос- сии. Сельтерская шипит, охлаждает. - Какая погода сегодня? - Метель, ваше сиятельство. - Ах, метель, хорошо. Ступайте. - Шведская церковь мутнеет в метели, в сумерках. Лоллий Кронидов прок- линает Россию, страну хамов, холуев и предателей, гудят незнакомые басы: клуб и хождение в третьем этаже уже начались. Князь перелистывает Ноа-Ноа Поля Гогена: - ту работу, которую князь начал пол-года назад, нельзя кончить, потому что не хватает дней. За стеною - кричат, нес- колько сразу, злобно, о России. Князь идет вниз, в ресторан, выпить ко- фе. Оркестр играет аргентинский танец, скрипки кажутся голыми. Уже зажг- ли электричество. Обер - русский офицер - склоняется почтительно. Князь молчалив. - - - Надежда Калитина, старшая, идет по всем комнатам, таща за собой шаль и книгу; в кабинете спит отец, надо будить к чаю; - из мезонина - в сумерках - видно мечущиеся верхушки сосен. - "Все ерунда, все ерунда". - - - По сугробам, зарываясь в снегу, - к обрыву, - к Лизе, - бежит сен-бернар, Лизин друг. Лиза треплет его уши, он кладет лапы ей на плечи и целит лизнуть в губы. Они идут домой, Лиза стряхивает снег - с шубки, с платья, с ботинок, с шапочки. - Дом притих в первой трети вечера. Вни- зу, в гостиной на диване вдвоем сидят старшая Надежда и князь Павел Пав- лович Трубецкой. Лиза кричит: - А-а, князь, князинька! я сейчас, - и бежит наверх, снять мокрое белье и платье. Надежда знает, что губы князя - терпкое вино: самое вкусное яблоко это то, которое с пятнышком. Разговор, пока Лиза наверху, короток и вульгарен. Здесь не было камина и помещичьей ночи, хоть и был помещичий вечер, коньяк не жег холодом, от которого ноют зубы и который жжет коньяком, - здесь не утверждался - Иннокентием Анненским Лермонтов, но французская пословица - была та же. - Ты останешься у нас ночевать? - Останься. - Я приду. - Знаете, Надин, все очень пошло и скучно. Мне все надоело. Я запу- тался в женщинах. Я очень устал - - Лиза сбегает, - ссыпается - с лестницы. - Лиза Калитина, здравствуйте. - Здравствуйте, князька! - а я была у обрыва, - как там гудит ветер! После ужина пойду опять, - пойдемте все! Так гудит ветер, так метет - я вспомнила нашу нижегородскую. Надежда сидит на диване с ногами, кутается в шаль. Лиза садится в кресло, откидывается к спинке, - нет, не шахматная королева, - зеленая стрела зеленого горького лука. Князь расставил ноги, локти опер о коле- ни, голову положил на ладони. - Я задумал написать картину, - говорит князь, - молодость, девушка в саду, среди цветущих яблонь, - удивительнейшее, прекрасное - это когда цветут яблони, - девушка тянется сорвать яблоновый цвет, и кто-то, него- дяй, вожделенно - смотрит на нее из-за куста: - пол-года, как задумал, сделал эскиз - и не хватает времени как-то... Очень все пошло... - Обязательно пойдем после ужина к обрыву, - это Лиза. - Что же, пойдемте, - это князь. Из кабинета приходит генерал, кряхтит - добрый хозяин - здоровается, шутит: - давно не виделись, надо выпить коньячишка, - Лизе надо распоря- диться, чтобы мама позаботилась об ужине повкуснее. За ужином князь чувствует, как тепло водки разбегается по плечам, по шее, - привычное, изученное тепло алкоголя, когда все кругом становится хрупким и стеклян- ным, чтобы потом - в онемении - стать замшевым. Генерал шутит, рассказы- вает, как мужики в России лопатки, те что на спине, называют крыльями: от водки всегда первым делом, тепло между крыльями; Лиза торопит итти к обрыву, - и князю нельзя не пойти, потому что в метели есть что-то род- ное яблоновому цвету - белым снегам цветения яблонь. Генерал недовольно говорит, что ему надо посекретничать с князем. Надежда повторяет: - "я иду спать, пора спать" - - Сосны шипят, шумят, стонут. Ничего не видно, снег поколена. У обрыва ветер, невидимый, бросается, хватает, кружит. С моря слышно - не то воет сирена, не то сиреною гудит ветер. Князь думает о яблоновом цвете, гуля- ет тепло алкоголя между обескрыленных крыльев. Там, у обрыва, стоят мол- ча. Слушают шипение сосен. Лиза стоит рядом, плечо в плечо. Лиза стоит рядом, князь берет ее за плечи, поднимает ее голову, заглядывает в гла- за, глаза открыты, Лиза шепчет: - "Как хорошо" - князь думает минуту - минута как вечность, князь тоже шепчет: "моя чистота" - и целует Лизу в губы; губы Лизы теплы, горьковаты, неподвижны. Они стоят молча. Князь хочет прижать к себе Лизу, она неподвижна, - "моя милая, моя чистота, мое целомудрие" - - - Пойдемте домой, - говорит Лиза громко, глаза ее широко раскрыты, - я хочу к маме. Лиза идет впереди, почему-то очень деловито. Из прихожей генерал зо- вет князя к себе в кабинет. Лиза проходит наверх, Надежда стоит у окна в ночном халатике. - Князь пошел спать? - спрашивает Надежда. Генерал закрывает двери кабинета поплотнее, крякает. - Видите ли, князинька, хочу вам показать - не купите ли - - Генерал показывает князю серию порнографических фотографий, где муж- чины и женщины в масках иллюстрировали всяческие человеческие половые извращения, - и князь краснеет, сизеет мучительно, ибо на этих фотогра- фиях он видит себя, тогда в Париже, после Константинополя и Крыма, спас- шего себя этим от голода. - - Генерал говорит витиевато: - Видите ли - нужда - жалованья не хватает - дети, дочери - вам - ху- дожнику - - Лермонтов не подтверждается Анненским этой метельной ночью. На самом ли деле, самое вкусное яблоко - это то, которое с пятнышком - - Лиза - наверху в мезонине - говорит Надежде, - Лизу Калитину впервые поцеловал мужчина, Лиза Калитина, как горечь березовая в июне, - Лиза говорит Надежде, - покойно, углубленно, всеми семнадцатью своими годами: - Надя, сейчас у обрыва меня поцеловал Павел. Я его люблю. У Надежды, - нет, не ревность, не оскорбленность женщины, - любовь к сестре, тоска по чистоте, по правде, по целомудрию, по попираемой - кем-то - какой-то - справедливости - сжали сердце и кинули ее к Лизе - в об'ятия, в слезы - а - в - - с - Нет, не Россия. Конечно культура, страшная, чужая, - публичный дом в пятьсот лет, за стеной, у Толстой Маргариты и Тонкого Фауста. Внизу у печки, еще хранятся медные крюки для рыцарских сапог. В "Черном Вороне" - была же, была шведская гильдейская харчевня. - - Над городом метель. В публичном доме тепло. Здесь - богема теперь, вместо прежних рыцарей. Две девушки и два русских офицера разделись до- нага и танцуют голые ту-стэп: голые женщины всегда кажутся слишком ко- ротконогими, мужчины костлявы. Музыки нет, другие сидят за ликером и пи- вом, воют мотив ту-стэпа и хлопают в ладоши, - там, где надо хлопать смычком по пюпитру. Час уже глубок, много за полночь. - Иногда по камен- ной лестнице в стене, парами уходят наверх. Поэт на столе читает стихи. И народу, в сущности, немного, - в сущности, сиротливо, - и видно, как алкоголь - старинным рыцарем, в ботфортах - бродит, спотыкаясь, по свод- чатому, несветлому залу. - Ротмистр Тензигольский сидит у стола молча, пьет упорно, невесело, глаза обветрены - и только ветрами, и ноги труди- лись в обветривании. Местный поэт с русским поэтом весело спорят о фрек- кен из "Черного Ворона", - русский поэт, на пари заберется сегодня ночью к ней: к сожалению, он не учитывает что в "Черный Ворон", вернется он не ночью, а утром, после кофе у Фрайшнера. - Николай Расторов, еще с вечера угодил в этот дом, с горя должно быть, - и как-то случайно уснул возле девушки: в нижней рубашке, в помочах, в галифе и женских туфлях на но- гах, он спускается сверху, смотрит угрюмо на голоспинных и голоживотых четверых танцующих, подходит к поэтам и говорит: - Ну, и чорт. Это тебе не Россия. Заснул у девки, а карманы - не чис- тили. Честность. - Сплошной какой-то пуп-дом. Я успел тут со всеми пере- питься - и на ты, и на мы, и на брудер-матер. Не могу. Собираюсь теперь снова выпить на вы послать всех ко - е - вангелейшей матери и вернуться в Москву. Не могу, - самое главное: контр-разведка. Затравили меня большевиком. Честность... - Ну, и чорт с тобой, - брось, выпей вот. На все - наплевать. - Даешь водки. Ротмистр Тензигольский встает медленно, - трезвея, должно быть, - всползая вверх по изразцам печи, - ротмистр царапает затылок о крюк для ботфортов, глаза ротмистра - растеряны, жалки, как головы галчат с рази- нутыми ртами. - Сын - Николай... И у Николая Расторова - на голове галченка: - тоже два галченка глаз, удивленных миру и бытию. - О - отец?.. Папа. - - - Утром в публичном доме, в третьем этаже, в маленькой каменной ком- нате, как стойло, - желтый свет. Здесь за пятьсот лет протомились днями в желтом свете тысячи девушек. В каменной комнате - нет девушки, здесь утром просыпаются двое, отец и сын. Они шепчутся тихо. - Когда наступала северо-западная армия я ушел вместе с ней из Пско- ва. Запомни, - губернатор Расторов убит, мертв, его нет, а я - ротмистр Тензигольский, Петр Андреевич. Запомни. - Что же, мать голодает, все по прежнему на Новинском у Плеваки? - А ты, ты - в че-ке работаешь, чекист? - Тише... Нет, не в чеке, я агент комминтерна, брось об этом. Мать - ничего, не голодает. О тебе не имели сведений два года. - Ты что же, - большевик? - Брось об этом говорить, папа. Сестра Ольга с мужем ушла через Румы- нию, - не слыхал, где она? - Оля, - дочка?.. - о, Господи. Пятьсот лет публичному дому - конечно, культура, почти мистика. Шопот тих. Свет - мутен. Два человека лежат на перине, голова к голове. Четыре галченка воспаленных глаз, должно-быть, умерли - - Ночь. И в "Черном Вороне", в тридцать девятом номере - то-же двое: Лоллий Львович Кронидов и князь Павел Павлович Трубецкой. В "Черном Во- роне" тихо. Оркестр внизу перестал обнажаться, только воют балтийские ветры, седые, должно-быть. Лоллий - в сером халатике, и из халата кли- нышком торчит лицо, с бородою - тоже клинышком. Князь исповедывается пе- ред протопопом Аввакумом, князь рассказывает о Лизе Калитиной, о парижс- ких фотографиях, о каком-то конном заводе в России. - - ... Где-то в России купеческий стоял дом - домовина - в замках, в за- борах, в строгости, светил ночам - за плавающих и путешествующих - лам- падами. Этот дом погиб в русскую революцию: сначала из него повезли сун- дуки с барахлом (и вместе с барахлом ушли купцы в сюртуках до щиколо- ток), над домом повиснул красный флаг и висли на воротах вывески - соци- ального обеспечения, социальной культуры, чтоб предпоследним быть женот- делу (отделу женщин, то-есть), - последним - казармам, - и чтоб дому ос- таться, выкинутому в ненадобность, чтоб смолкнуть кладбищенски дому: дом раскорячился, лопнул, обалдел, все деревянное в доме сгорело для утепле- ния, ворота ощерились в сучьи, - дом таращился, как запаленная лошадь - - - И нет: - это не дом в русской разрухе, - это душа Лоллия Львовича - в "Черном Вороне", ночью. - Но в запаленном, как лошадь, каменном доме, - горит лампада: - В великий пост в России - в сумерки, когда перезванивают велико- постно колокола и хрустнут ручьи под ногами, - как в июне в росные расс- веты в березовой горечи, - как в белые ночи, - сердце берет кто-то в ру- ку, сжимает (зеленеет в глазах свет и кажется, что смотришь на солнце через закрытые веки) - сердце наполнено, сердце трепещет, - и знаешь, что это мир, что сердце в руки взяла земля, что ты связан с миром, с его землей с его чистотой. - - Эта свечка: Лиза Калитина. Ночь. Мрак. "Черный Ворон". - Ты, понимаешь, Лоллий, она ничего не сказала. Я коснулся ее, как чистоты, как молодости, как целомудрия; целуя ее, я прикасался ко всему прекрасному в мире. - Отец мне показал фотографии: и меня мучит, как я, нечистый, - нечистый, - посмел коснуться чистоты... - Уйди, Павел. Я хочу побыть один. Я люблю Лизу. Господи, все гиб- нет... - Лоллий Львович был горек своей жизнью, он был фантаст, - он не замечал сотен одеял, воткнутых во все его окна, - и поднятый воротник - даже у пальто - шанс, чтоб не заползла вошь. Но - он же умел: и книгам подмигивать, сидя над ними ночами, - книгам, которые хранили иной раз великолепные замшевые запахи барских рук. - - Ночь. Мрак. "Черный Ворон". Фита. - - В черном зале польской миссии, на Домберге, - темно. Там, внизу, в городе - проходит метель. В полях, в лесах над Балтикой, у взморий - еще воет снег, еще кружит снег, еще стонут сосны, - не разберешь: сиреналь кричит на маяке или ветер гудит, - или подлинные сирены встали со дна морского. Муть. Мгла. И из мути так показалось - над полями, над взморьем, как у Чехова черный монах, - лицо мистера Роберта Смита, как череп, - не разберешь: двадцать восемь или пятьдесят, или тысячелетие: на ресницы, на веки, на щеки - иней садится, как на мертвое: лицу ледя- нить коньяком - в морозе черепов, и коньяк - пить из черепа, как ког- да-то Олеги. - - В черном зале польской миссии темно. Полякам не простить - Россию: в смутные годы, смутью и мутью, - сходятся два народа делить неделимое. В Смутное время воевода Шеин бил поляков под Смоленском, и в новую Смуту в Россию приходили поляки к Смоленску. Не поделить неделимое и - не най- ти той веревочки, которой связал Россию и Польшу - в смутах - чорт. В черной миссии - в черном зале в вышгороде - в креслах у камина сидят черные тени. О чем разговор? В публичном доме, которому, как мистика культуры, пятьсот лет - тан- цует голая девушка, так же, как - в нахт-локалах - в Берлине, Париже, Вене, Лондоне, Риме, - тоже так же танцовали голые девушки под музыку голых скрипок, в электрических светах, в комфортабельности, в тесном круге крахмалов и сукон мужчин, под мотивы американских дикарей, ту-стэп, уан-стэп, джимми, фокс-троте. Как собирательство марок с кон- вертов, промозглую дрожь одиночества таили в себе эти танцы, в крахмалах и сукнах мужчин, - недаром безмолвными танцами на асфальте улиц началась и кончилась германская революция, - чтоб к пяти часам во всей Европе бухнуть кафэ, где Джимми и где женщины томили, топились в узких рюмках с зеленым ликером, в плоти, в промозглости ощущений, чтоб вновь разбухнуть кафэ и диле к девяти, - а в час за полночью, в ночных локалах, где жен- щины совсем обнажены, как Евы, в шампанском и ликерах, - чтоб мужчинам жечь сердца, как дикари с Кавказа жарят мясо на шашлычных прутьях, пач- ками, и сердца так же серы, как баранье шашлычное мясо, политое лимонным соком. Ночные диле были убраны под дуб, днем мог бы заседать в них пар- ламент, но по стенам были стойльца и были диваны, как в будуарах, ярко горело электричество, - были шампанское, ликеры, коньяки, - в вазах на столах отмирали хризантемы, оркестранты, лакеи и гости-мужчины были во фраках, - и было так: голая женщина с подкрашенным лицом, с волосами, упавшими из-под диадемы на плечи, - матовы были соски, черной впадиной - лобок и чуть розовели колени и щиколотки, - женщина выходила на середи- ну, кланялась, - было лицо неподвижно, - и женщина начинала склоняться в фокс-троте - голая - в голом ритме скрипок: голая женщина была, в сущ- ности, в сукнах фраков мужчин. - - - И еще можно видеть голых людей - так же - даже - ночами. В Риме - Лондоне - Вене - Париже - Берлине - в полицей-президиумах - в моргах - лежали на цинковых столах мертвые голые люди, мужчины и женщины, дети и старики, - в особых комнатах на стенах были развешаны их фотографии. Все неопознанные, бездомные, нищие, без роду и племени, - убитые на просел- ках, за городскими рвами, на перекрестках у ферм, умершие на бульварах, в ночлежках, в развалинах замков, выкинутые морем и реками, - были здесь. Их было много, еженощно они менялись. - Это задворки европейской цивилизации и европейских государств, - задворки в тупик, в смерть, где не шутят, но где последнего даже нет успокоения, где одиноко, промозгло, страшно, - нехорошо, - но, быть может, в этом тоже свой фокс-трот и ужимки Джимми? неизвестно. Здесь социальная смерть. В морг итти слишком страшно, там пахнет человеческим трупом, запахом, непереносимым челове- ком, так же, как собаками - запах собачьего трупа - там во мраке бродят отсветы рожков с улиц, - в моргах рядами стоят столы и мороз, чтобы не тухнуло - медленно тухнуло - мясо. - Вот с фотографии смотрит на тебя человек, фотография выполнена прекрасно, глаза в ужасе вылезли из орбит и он ими смотрит - в ужасе - на тебя: - глаза кажутся белыми с черной дырой зрачка, - так выполз белок из орбит. Вот - молодая женщина, у ней отрезана левая грудь, кусок груди - мяса - лежит рядом на цинке. Вот ле- жит юноша, и у юноши нет подбородка: там, где должен быть подбородок, - каша костей и мяса - и первого пушка усов и бороды. - Но фотографии воспроизводят не только морг, фотографии запечатлевают и место, и то, как и где нашли умерших. - Вот - в замочном, кирошном и ратушном городке - за стеной во рву лежит человек, головою в ров, ногами на шоссе; чело- век смотрит в небо, и на нем изодранный - пиджачишка, человек - vogabon - бродяга. Почему у убиваемых всегда открыты глаза? - и не столкнешь уже взора мертвых с той точки, куда он устремлен. - Здесь социальные задвор- ки государств, они пахнут тухлым мясом. - Ночь. Мороз. Нету метели. Пах- нет запахом человеческого трупа, непереносимым человеком также, как со- баками - собачий трупный запах. Их много, этих голых мертвецов в Европе, их собирают, убирают, меняют ночами. Они тоже пляшут в этой своей череде уборок, про них никто не помнит, их никто не знает. -- Ах, какое про- мозглое, продроглое одиночество - человечески-собачье одиночество - ис- пытывать, когда женщина, девушка, самое святое, самое необыкновенное, что есть в мире, несет бесстыдно напоказ сукнам мужчин с жареным шашлы- ком сердец, - когда она, женщина, девушка, должна - должна была бы прит- ти к одному, избранному, - не ночью, а днем в голубоватом свете весенних полдней, в лесу, около сосен на траве. - Помните - - - ...В черном зале польской миссии - бродят тени, мрак. Ночь. Мо- роз. Нету метели. За окнами - газовый фонарь, и газовые рожки бросают отсветы на колонны и на лепной потолок. В колонном зале - ночное совеща- ние - враги: мистер Смит, министр Сарва, посол российский Старк и - хо- зяин - польский консул Пиотровский. Враги. И разговор их вне политики, - выше, - над - - Иль это только бред? - Колонный зал безлюден, - кресла спорят? - докладчик: Питирим Сорокин. - Милостивые государи, - не забудьте, что в Европе восемь лет под-ряд была война. Шар земной велик: не сразу вспомнишь, где Сиам и Перу. В ми- ре, кроме белой, есть желтая и черная человеческие расы. Последние две тысячи лет мир на хребте несла Европа, человеческая белая раса, одножен- ная мужская культура. Людей белой расы не так уж много. - Милостивые го- судари! война унесла тридцать три миллиона людей белой расы, - желтая и черная расы почти невредимы. Тридцать три миллиона - это больше, чем по- ловина Франции, это половина Германии, это Сербия, Румыния и Бельгия вместе. Но это не главное: не главное что вся Европа в могилах, что нету семьи, где не было бы крэпа, не главное, что мир пожелтел от войны, как европейцы пожелтели в преждевременной дряхлости, от страданий и недоеда- ния. - Милостивые государи! - Равенство полов нарушилось, ибо война мужской аггрегат, и гибли мужчины, носители мужской европейской культуры - за счет одиночества, онанизма, проституции и иных половых извращений. Но война унесла в смерть самых здоровых, самых работных - и физически и духовно, - оставив жить человеческую слякоть, идиотов, преступников и шарлатанов, скрывавшихся от войны. Но война унесла, кроме самых лучших физически и духовно, и мозг народов; - это касается не только России - Россия - страна катастрофическая; - Англия - богатая страна, - на тысячу населения в Англии два университетских человека, - едва ли после войны осталось на тысячу полчеловека: студенты Кембриджа - все пошли на войну офицерами - и к маю 1915 года живыми из них осталось лишь 20%. Европа обескровлена. Мозг ее высушен. Остались жить и плодиться: больные и ка- леки, старики, преступники, шарлатаны, трусы безвольные. Но это не все. "По векселям войны платят после нее", - это говорил Франклин, и он был прав. Есть в мире закон, который гласит: каковы семена, таковы и плоды, такова и жатва. Война уничтожает не только лучших, но и их потомство. Война унесла не только лучших, но вообще мужчин. Новые семена будут се- яться в дни развала семьи, половых извращений. Те мужчины, что вернулись с фронтов, навсегда понесут в себе разложение смерти. Где-то Наполеон сказал об убитых в сражении: "Одна ночь Парижа возместит все это". - Нет Sir был не прав: тысяча ночей Парижа, и Лондона, и Рима не возместят эту гибель лучших производителей, - количественное возмещение - это не зна- чит еще качественное, а новый посев будет посевом "слякоти". - Милостивые государи! Вы все знаете старую истину, - что совершенство государственной организации, исторические ее судьбы. - находятся в исключительной, в единственной зависимости от культуры, быта и особенностей народности этого государства: каков поп, таков и приход, - русский император Николай II в Англии должен был бы быть парламентским королем, а английский Георг VII стал бы в России деспотическим императором, - - восстановятся разрушенные фабрики, заводы, села и города, задымят трубы, - но человеческий состав будет окрашен человеческой слякотностью. - Милостивые государи! Мало нового под луной. В Европе много могил, если помнить историю Европы, - под Лондоном, Римом, Парижем гораздо больше человеческих костяков, чем живых людей, - но за две тысячи лет гегемонии Европы над миром, - впервые теперь центр мировой культуры ушел из Европы - в Америку и к желтым японцам. В Европе много кладбищ. В Европе не хватает моргов. Вы знаете об этом жутком помешательстве Европы на танцах дикарей. И еще надо сказать о России. Эстия, Латвия, Литва - отпали от России. Вместе с Россией они несли все тяготы, но у них нет советов, разрухи и голода, как в России, потому что у них нет русской национальной души, русско-сектантского гипноза. Я констатирую факт. - В черном зале польской миссии бродят тени, мрак. Ночь. Мороз. Нету метели. - И вот идет рассвет. Вот по лестнице снизу идет истопник, несет дрова. В белом зале - серые тени, в белом зале пусто. За истопником идет уборщик. В печи горит огонь. Уборщик курит трубку, закуривая угольком, - и истопник закуривает сигаретку. Курят. Тихо говорят. - За окнами, под крепостной стеной внизу - ганзейский древний город, серый день, синий свет, - где-то там вдали, с востока, из России мутное восстает, невесе- лое солнце. - - И в этот час, в рассвете, под Домбергом идут (- в те годы было мно- го изгоев, и - просто, русский наш, сероватый суглинок) офицеры русской армии из бараков, те, что не потеряли чести, - за город, к взморью, в лес - пилить дрова, лес валить, чтобы есть впроголодь. Впереди их идет с пилой Лоллий Кронидов, среди них много Серафимов Саровских и протопопов Аввакумов, тех, что не приняли русской мути и смуты. Они не знают, что они лягут костьми, бутом в той бути, которым бутится Россия, - они живут законом центростремительной силы. Благословенная скорбь. - - Но в этот миг в Париже - еще полтора часа до рассвета, ибо земной шар - как шар, не всюду сразу освещен, в Париже шла страшная ночь. Нация французов, после наполеоновских войн понизилась в росте на несколько сантиметров, ибо Наполеон был неправ, говоря об "одной ночи Парижа" и - ибо после Наполеона осталась слякоть человеческая. - В эту ночь еще с вечера потянулись толпы людей на метрополитенах, на автобусах, на таксо- моторах, на трамваях и пешком: на такую-то площадь, у такой-то тюрьмы, у такого-то бульвара. Все кафэ были переполнены и не закрывались всю ночь. В три часа ночи толпа прогудела о том, что приехала гильотина. Гильотину стали безмолвно собирать у ворот тюрьмы, в пятнадцати шагах от ворот, против ворот, на площади, чтобы толпа могла видеть, как будут резать го- лову. Полиция все время просила толпу быть бесшумной, ибо тот, которому через час отрежут голову, - спал и должен был ничего не знать о приго- товлениях к отрубанию головы. Казнь, по закону, должна была быть до рассвета. В тюрьме - в такой-то тюрьме, у такого-то начальника тюрьмы - прокурор, защитник, священник и прочие начальники томились от неурочного бездействия и пили глинтвейн, на минуту заходил палач, в черном сюртуке, в белых перчатках и белом галстуке. Имя палачу - такое-то. Имя палача - такое-то - было во всех газетах, вместе с его портретом. А когда пришли к тому, которому должны были отрубать голову, он на самом деле спал. Прокурор разбудил его, коснувшись плеча. - Проснитесь, Ландрю, - сказал прокурор и заговорил о законах Фран- цузской Республики. Ландрю попросил уйти всех, пока он вымоется и переоденется. Священни- ку он сказал, когда тот хотел его исповедывать, - что ему не надо пос- редников, тем паче, что он очень скоро будет у Бога. Ландрю тщательно оделся, надел высокий крахмальный воротничек, выпил стакан кофе. Проку- рор спросил, и Ландрю ответил, чо он не считает себя виновным. Внизу в парикмахерской палач остриг Ландрю и тщательно обрезал ворот рубашки вместе с крахмальным воротником, обнажив шею: - концы галстуха упали за жилет. Батюшка вторично приступил к молитвам. Из парикмахерской было слышно, как морским прибоем гудит на площади толпа: в гул человеческих вскриков и слов врезывались бестолково гудки автомобилей. Но когда воро- та открылись и вместе с прокурором, защитником, батюшкой и прочими пала- чами и сволочью Ландрю вышел к гильотине, к палачу, в белом галстухе, - толпа смолкла. - Мерзко, знаете ли, братцы! - Фита. Но эта фита не из русской абевеги. В Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе, Триесте, Копенгагене, Гамбурге и прочих портах портились в тот год корабли за бездействием и бесто- варьем. В Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе, Триесте, Копенгагене, Гам- бурге и прочих городах, на складах, в холодильниках, в элеваторах, под- валах - хранились, лежали, торчали, сырели, сохли - ящики, бочки, рого- жи, брезенты, хлопок, масло, мясо, чугун, сталь, каменный уголь. Сколько квадрильонов штук крыс в Европе?! - - --------------- Обстоятельство первое. "Гринок", судно Эдгара Смита, идет на пол-румба к северу. Судно нахо- дится 70°45' северной широты. Льды, которые обязательно должны были бы быть здесь, не видны. Над волнующеюся свинцово-серою поверхностью нет уже никаких живых существ кроме обыкновенных чаек, буревестников да из- редка темных чаек - разбойников, которые бросаются на простых чаек, только-что поймавших в воде рыбу. Морская тишь оглашается тогда жалобным криком обижаемой птицы. Весьма возможно, что, когда судно войдет во льды, лоцману посчастливится высмотреть из обсервационной бочки белого медведя. К одиннадцати часам вечера светлело как днем. Телеграфист шлет радио. Динамо гудит все сильнее и сильнее, жалобные призывы уносятся с антен в небесный простор, упорно повторяясь через ровные промежутки. Ди- намо останавливается, и телеграфист прислушивается к ответу. Югорский шар ответил, передали письма. К часу по полуночи - синее небо, открытое море и полный штиль. Солнце начинает золотить небо и скоро появится над горизонтом. Море совсем по- койно и кажется таким безбрежным, что в три часа "Гринок" меняет курс, повернув почти на норд-норд-ост, чтобы пройти Белый Остров. Твердо уве- ренный, что это удастся, капитан мистер Эдгар Смит, начальник экспеди- ции, пошел спать. Но в шесть часов капитан Смит проснулся от толчка. Стало-быть, опять лед. Оказывается, лед уже давно виднелся с севера, но теперь появился и впереди. Судно наткнулось на небольшую льдину, не повредив даже обшивки. Кругом полосами полз синий, как датский фарфор, туман, его уносил утрен- ний восточный ветер. Все оказалось пустяками, и мистер Смит собирался уже вернуться в рубку. Но тогда прибежал полуодетый телеграфист с лицом, покрасневшим и побледневшим пятнами и с разбитой прической: от толчка провод сильного тока упал на изоляционные катушки, пробил изоляционные обмотки, и радио-аппарат был испорчен непоправимо. "Гринок" оказался от- резанным от мира. Небо на севере сильно бледнело, стало-быть, там был сплошной лед. Солнце блистало так, что надо было одеть предохранительные очки. Телеграфист озабоченно рассматривал погибшие катушки, поправить по- гибшее возможности не было. Динамо гудит все сильнее и сильнее, антены выкидывают в небесный простор призывы - и безмолвно: судно и люди на нем отрезаны от мира. Последнее радио было от матери мистер Смита, - мать, по обыкновению, благословляла сына и писала о том, что даже в канонной Шотландии разрушалась семья и земное счастье. Неконченным, недопринятым было письмо брата, из Москвы. "- Москва - это азиатский город, и только. Ощущения, которые вызывает она, аналогичны тем, которые остались у меня в памяти от Пекина. Но кро- ме этого здесь чрезвычайно тщательно сектантское - - -" - и на этом оборвалось радио. Капитан Смит, начальник экспедиции, спустился в салон. Стюарт готовил кофе. Пришли врач и лоцман. Телеграфист не явился. Лоцман сумрачно сооб- щил, что ему совершенно не нравится быть отрезанным от вселенной. Туман окончательно рассеялся. Кругом были ледяные поля. Весь день дул слабый бриз, сначала с северо-запада, потом с запада, затем снова с северо-за- пада. К вечеру ветер посвежел и небо покрылось тучами. Течение по-преж- нему шло заметно к югу, но было слабо. Смит и врач играли в шахматы. Судно стояло. Лоцман занимался фотографией. Вечером Стюарт особенно за- ботливо накрыл стол, раскупорил несколько бутылок рому. - К рассвету льды рассеялись. Капитан спал в своей каюте, его разбудили, и судно дви- нулось. Телеграфисту было поручено вести дневник. Обстоятельство второе. Мистер Роберт Смит - в России, в Москве, ночью. Мистер Смит с вечера перед сном сделал прогулку по городу, спустился по Тверской ко Кремлю, возвращался улицей Герцена и затем прошел бульварным кольцом. И ночью, должно быть, перед рассветом, в пустынной своей большой комнате - он проснулся в липкой испарине, в страхе, в нехорошем одиночестве, в нехо- рошей какой-то промозглости. Это повторялось и раньше, когда, в старости уже, сердечные перебои кидали кровь к вискам, а сердце, руки и ноги не- мели. Сейчас же, проснувшись, Роберт Смит первой мыслью, первым ощущени- ем осознал совершенно ясно, промозгло-одиноко, что он - умрет. Все оста- нется, все будет жить, - а его дела, его страдание, его тело - исчезнут, сгниют, растворятся в ничто. Это осознание смерти было физически-ощути- мым, и пот становился еще липче, ничего нельзя было сделать. Обезьяной вылезла другая мысль - та, что все же у него осталось еще пятнадцать, двадцать лет, и - вновь физическое ощущение - надо - надо сейчас же: де- лать, работать, не потерять ни минуты. В окна сквозь гардины шел мутный свет. Роберт Смит вставил ноги в ночные туфли, у ночного столика налил воды в стакан. Заснуть возможности уже не было. В доме было безмолвно. Дверь в кабинет, под портьерой была полуоткрыта, - из кабинета шла дверь в зимний сад с пальмами и фонтаном. Костлявое тело в пижаме волочилось беспомощно. Мистер Смит сел в кресло у окна, отодвинул гардину. По улице шли нищие оборванцы, граждане Рос- сийской республики, женщины - одетые по-мужски и мужчины в женском тряпье, прошли солдаты в остроконечных шапках, как средневековье. Мистер Смит прошел в зимний сад, фонтан плескался тихо, пальмы в углах слива- лись со мраком. "Верноподданный, гражданин Соединенного Королевства шотландец Роберт Смит умрет так же просто и обыкновенно, не только как умирали три тысячи лет назад и будут умирать еще через три тысячи, а вот так, как умирают и сейчас, сию минуту - вот в этой страшной, невероятной стране, где людо- едство". Учитель русского языка господин Емельян Емельянович Разин, об'яснил однажды, - что "с. с." - два "с" с точками после них обозначают русское ругательство - сукин сын, сын самки-собаки; мистер Смит тогда разложил в уме свою фамилию, С-мит, - но мит, по-немецки, тоже с, - и мистер Смит сказал сейчас вслух: - Конечно, в смерти мы равны собакам. В кабинете на столе лежал блокнот дневника, - простыни на кровати ос- тыли. Мистер Смит был в Китае, в Индии, в Сиаме и еще в Англии, перед от'ездом в Россию, он прочел Олеария. И когда он в'ехал в Россию его по- разило сходство - и с теми: описаниями, - что есть у Олеария, что сдела- ны триста лет назад, - и с Азией. На вокзале в Москве ему прочли об'яв- ление: - "Остерегайтесь воров". Кругом галдела толпа ненормальных людей, никто не шел, но все бежали. У мистера Смита вырезали бумажник (через неделю вор почтительнейше прислал документы). Костюмы мужчин и женщин были почти неотличимы, особенно когда мужчины подпоясывали пальто верев- ками, а женщины были в картузах, кожаных куртках и сапогах, и в мужских брезентовых пальто; несколько женщин, из внутренней охраны, были с вин- товками и в солдатских штанах; все же мужчин в юбках не было. Сейчас же за вокзалом, где толпились и ругались друг с другом кули, извозчики и ломовики, - был поистине азиатский базар: на столиках, на повозках, в палатках торговали жареной колбасой из конского мяса, кипели самовары и кофейники, жарились блины; тут же продавалась и мука в мешках, и куски ситца, и мыло, и сломанный велосипед; мальчишки сновали с пачками папи- рос и спичек; за столиками в ряд стояли стулья, на стульях сидели мужчи- ны и цирюльники брили им усы и бороды, - когда стулья пустели, цирюльни- ки зазывали желающих бриться специальными окриками; и, как во всех ази- атских городах, - стоило одному провопить громче, чем вопила вся толпа, или неподвижно уставиться взором в небо, - как около него возникала тол- па, сначала мальчишек, потом женщин и наконец мужчин: но тогда приходили мужчинообразные женщины или женообразные мужчины и начинался митинг, - где обсуждался Карл Маркс. - Мистеру Смиту тогда на вокзале не сразу по- дали автомобиль, - мимо него на носилках пронесли несколько десятков мертвецов, умерших от голода, тифов и убитых, снятых с поездов, найден- ных на складах, в цейхгаузах, в бараках. Потом автомобиль повез мистера Смита по истинно-азиатским улицам Москвы с несуразными палатками на уг- лах и с коврами плакатов на стенах, по кривым переулкам и тупикам, со сбитыми мостовыми и тротуарами, с кривыми подворотнями, с пустырями, за- росшими деревьями; со дворов веяло запахом человеческого навоза. Затем - за пустынными площадями - стал Кремль, единственный в мире по красоте. - По площади у театров солдаты вели русских священников, платье русских священников в неприкосновенности сохранилось от древних веков, и ци- рюльники убирали шевелюры священников так, чтобы они походили на бо- га-отца, изображаемого на русских иконах, или на Иисуса Христа. У древ- нейшей русской святыни, у иконы Иверской божьей матери, несмотря на ре- волюцию, толпились оборванцы, а напротив, на стене красного здания было намалевано: "Религия - опиум для народа". Мистер Роберт Смит поселился в России, как англичане поселялись, в Капштадте, Калькутте, Сирии, Дамаске. Россия для него была чужой стра- ной, он был в ней, как в колонии. Мистер Смит поселился в особняке изг- нанного из России фабриканта, он никогда раньше не жил так роскошно, как теперь. Это об'яснялось двумя причинами, - во-первых, курсовой разницей валют, благодаря которой жизнь в России была дешевейшей в Европе, и во-вторых - исконною особенностью России: Россия всегда была промышленно и политико-экономически дикой страной, неофициальной колонией сначала англо-саксов, затем германского капитала; предприниматели в России могли строить себе особняки, как нигде в Европе - - - - Соплеменники Роберта Смита, жившие с ним вместе, сплошь мужчины, проводили время, как всегда англо-саксы в колониях, - по строжайшему английскому регламенту плюс все те необыкновенности, что дает колония. Вечерами они были всегда вместе, до сизой красноты накуриваясь сигарами и напиваясь коньяком и ликерами, часто на автомобиле уезжали в злачные места и тогда пропадали целые ночи, - изредка устраивали у себя вечерин- ки, с отменными яствами, и на эти вечеринки приглашались только русские женщины, чтобы можно было вспомнить древнюю Элладу, которая часто и осу- ществлялась. - Потом Роберт Смит увидел Русский Кремль, русскую революцию. - - Ложь? - Что, - ложь? - Во имя спасения? Нет. Во имя чего? - Во имя веры? - Да. Нет. Где-то внизу, должно быть, на парадной лестнице, послышались шаги, - должно быть, лакея. - "Верноподданный, гражданин Соединенного Королевства шотландец Ро- берт Смит умрет так же просто и обыкновенно, не только, как умирали три тысячи лет назад и как будут умирать еще через три тысячи, - а вот так, как умирают сейчас в этой страшной, невероятной стране, где людоедство и где новая религия. Но ведь, если бы у Роберта Смита не было ушей, он не слышал бы ничего и был бы нем, если бы не было глаз - он ничего не видел бы, - если бы не было его - ничего бы не было - и ничего не будет тогда, когда не будет его. Цирюльники убирают шевелюры русских священников так, чтобы они походили на бога-отца, изображаемого на русских иконах, - но почему же на них похож и Карл Маркс, цитаты из которого на всех заборах в России - ?" Лакей прошел в кабинет, бесшумно убирается. - "История иногда меняет свою колесницу на иные повозки. Сейчас исто- рия впряглась в русскую телегу, древнейшую, как каменные бабы из русских - поокских раскопок. Две тысячи лет назад тринадцать чудаков, при чем один из них был сыном бога-отца, похожие на Карла Маркса, перекроили ис- торию и человеческую культуру - не потому, конечно, что они несли новую правду, а потому, что их семена упали - на новую землю и: у них была во- ля творить, воля видеть - не видя. В Европе пели песнь о Роланде и песни нибелунгов, по Европе ходили и крестоносцы, и гугеноты, и табориты, - и шел на костер Ян Гус, - а теперь кафэ и диле заменяют бани, в танцах ди- карей, и ломятся киношки в сериях из жизни негров и американских индей- цев, - не случайно гуситствует Штейнер и лойольствует Шпенглер: телега, дроги истории поползли по корявым колеям и ухабам валютных и биржевых жульничеств, когда выгоднее было продавать и покупать вагоны теплых слов, чем создавать ценности, когда щетинились баррикады границ и виз, когда разваливались государства, религия, семья, труд, пол, - когда Ев- ропа походила на старую-старую суку английской породы, всю в лишаях. - - Тогда не было уже в Европе Турции и единственная Азия оставалась - Рос- сия. Пять с половиной веков назад, в Галиполи впервые появились турки, и ислам через Балканы и венгерские равнины дошел до стен Вены, где он был отбит соединенными силами погибшей теперь Габсбургской империи и вновь воскресшей. Турции теперь нет в Европе. Много государств и народов по- гибло и воскресло вновь за эти пять с половиной веков. В Анатолии, в Га- липоли (где впервые появились турки) - умирали в тот год русские изгои. В тот год по Европе, как некогда в России, было много черт оседлости, - и русские изгои хорошо узнали, что значит быть евреем, а в Палестине вновь, после тысячелетий, возникло еврейское государство. Глухо зачахли в те годы Армения, Сирия, Палестина, Аравия - - к чему бы?" - - но это говорит не мистер Роберт Смит, это говорю я, Пильняк. Мистер Смит знал иное. - "Религия, семья, труд, пол" - Мистер Смит знал, как в тихой Шотлан- дии - даже в тихой Шотландии в те годы перепряжек истории, когда мужчины шли, шли, шли убивать друг друга, разваливалась семья. Мужчине, европей- цу, англичанину - бог уделил господство над миром, искание и труд - и каждому мужчине бог уделил еще - интимное, уютное, властное безвластье у сердца страшного зверя-женщины. - Уже совсем рассвело: раньше в России Олеги пили брагу из вражьих, человечьих черепов. В полумраке, Роберт Смит взглянул в зеркало, волосы сбились на лоб, лицо показалось лошади- ным. Во рту, от недоспанного сна, ощутился привкус свинцовой горечи. - Смерть. Смерть. - И все же мистер Смит не поспешая принимал ванну, натя- гивал на повлажневшие костлявые ноги шелковые тугие кальсоны, тщательно заправлял рубашку с негнущеюся крахмаленой грудью, выбирал в гардеробе костюм, избрал черный и затягивал сзади у брюк хлястик, защелкивал пряж- ки у ботинок. - Лакей принес кофе, в необыденный ранний час. - Смерть. Смерть. - Телеграммы: - - мистрис Смит, Эдинбург: - Мама, прошу Вас, встретьтесь с Мистрис Елисавет, она не виновна. - Мистрис Чудлей, Париж: - мистрис Елисавет, встретьтесь с моей ма- терью. - Мистеру Кигстон, Ливерпуль: - - - - Королевский банк, Лондон: - - - - Обстоятельство третье. Мистер Роберт Смит получил воспитание такое же, как все англичане. В детстве - мать, мисс и церковь. Затем колледж в своем приходе, в Эдин- бурге, коньки, тэннис, парусная лодка, кружевной воротничок и штаны до колен. Потом Кембридж, сюртук, бокс, футбол, виски, француженка - впер- вые и единственный раз до женитьбы. Затем годы путешествий, в Камеруне, в Австралии, в Сибири, - банки, онкольные счета и фунты и - где-то - ни- когда не видимые, но прекрасно знаемые и изученные, - товары. Тогда - у себя в Эдинбурге, в замке у моря, - любовь. Она - Елисавет - хрупкая де- вушка в белом платье, с волосами, как закат в тумане, и с глазами, как море в облачный день. В пять часов, когда он делал визиты, она разливала чай, они играли в тэннис. Он пригласил ее однажды поплыть с ним на боте, под парусом, - она отказалась испуганно, и он плавал в заливе один, всю ночь. Она стала его женой. Венчание было в двенадцать часов дня, в этот же день они уехали в замок, чтобы побыть несколько дней наедине перед поездкой в Италию и Египет, - и в первую же ночь, в холодной огромной спальне, - она отдалась ему, сжав губы от боли и наблюдая не за ним, а за собой. Так Роберт Смит прожил год. - И тогда пришла война. Женщины на улицах одаряли мужчин белыми лентами, значащими, что этот мужчина добро- вольцем идет на фронт. Футбольными командами мужчины уезжали обучаться военному ремеслу. Мистер Роберт Смит поехал во Францию, рядовым, в одном из первых полков. - - В Шампани, после недели пребывания в окопах, их роту отвели в тыл, на отдых. Их взвод расположился в сарае фермы. В те годы все европейцы - мужчины знали, что такое: окоп, с единственной, промозглой, затаенной мыслью-ощущением: - "не меня, не меня, не я - -". И все знали, что такое - отдых в тылу, когда весь мир - мой и я - бесконечно. У германцев всех проституток мобилизовали на фронт, и солдаты на отдыхе получали от вра- чей ордера к проституткам. - Тогда был весенний вечер, весь в золотом закате солнца, взвод играл перед сараем в футбол, Роберт Смит писал письма, ему захотелось выпить вина, и он пошел на кухню, около фермерс- кого домика. Ферма жила так, будто никакой войны не было. В кухне мыла посуду молодая девушка, работница, с тупым веснущатым лицом. Она улыбну- лась мужчине, не умеющему говорить на родном ее языке, и принесла бутыл- ку красного вина. Роберт Смит, совсем юный в военной форме, жестом пред- ложил ей выпить, - она заулыбалась и принесла еще стакан. Вечером, когда уже стемнело, она прошла около сарая в виноградник и сейчас же вернулась оттуда. Поднималась луна, Роберт Смит знал, что она прикрыла ставни у кухни и одна ушла туда. Роберт Смит сделал большой круг по винограднику, уйдя из сарая в противоположную сторону от кухни, и он оказался у кухни. Он постучал, Девушка что-то спросила из-за двери. Он постучал еще раз, тогда она отперла; она стояла в ночной рубашке, из грубого полотна, по- чему-то очень короткой, прикрыв грудь рукою. Он хотел только попросить вина, но на пороге вдруг блеснула под луной железка скребка, - он сделал большой шаг и вошел в кухню. В кухне пахло свежим хлебом. Она, эта фран- цуженка-работница, оказалась девственницей, - когда Роберт Смит вновь отворил дверь, он заметил, что в тени у кухни жмется солдат-француз, француз сейчас же за Смитом юркнул в дверь бани. Утром девушку нашли в бане мертвой, ночью был дождь, и пол бани был затоптан грязными ногами, точно здесь прошел полк. - - Роберт Смит, - знал ли тогда он, что в мире есть старенький, - не моральный, а физический, почти механический - закон: "Мне отмщение, и Аз воздам", - что человеческий мир складывается - из человеческих единиц, только, - что есть вина разных культур, что Европейской культуры, рома- но-германской, одноженной, - вино и вино и уксус, - однолюбность, а одна функция всегда - не может не влечь за собой другую? - Но однолюбовность: есть всегда - созидание, порой горькое очень. - - Мистер Роберт Смит много женщин познал, многих национальностей, и молодых, и старых, и це- ломудренных и извращенных, пока не узнал старенькой этой истины, той, что человек самое ценное - и любовь: единственное - в этом мире. Другого же мира человеку - нет. - - В Эдинбурге уходили мужчины на фронт. Несколько раз над тихими улочками Эдинбурга, в ночи, во мраке, летали цеппелины, тогда люди пря- тались по домам, а в небе ножницы прожекторов кроили темноту, и всем бы- ло нехорошо, одиноко и сиротливо. Потом открылись лазареты и появились искалеченные на фронтах люди, жаждущие жить, и они были с большими деньгами, которых не жалели. На тихих улочках, вне центра города, где дома все, как один, появились кафэ и кабаре, и кинематографы стали ло- миться от посетителей, театры опустели. Появились гигантские, несураз- ные, беспокоящие плакаты о войне. - Мистрис Смит - старуха - знала, что церкви пустеют, и еще она знала - старухи в квартале шептались озабочен- но и испуганно - молодые женщины стали сестрами милосердия - девушки очень охотно уплывали в море на ботах под парусом - вон в том доме, нап- ротив, N 27, девушка ходила к акушерке на street в другом конце города, - а в этом доме видели, как на рассвете из окна выпрыгнул офицер, у офи- цера рука была в белой повязке, кинематографы ломились от пар. - Мистрис Смит - жена Роберта стала сестрой милосердия; старуха не знала, что раз, в ночное дежурство, после обхода израненных мужчин, у молодой закружи- лась, закружилась голова и в этот момент в комнату, в дежурку, где была она одна, вошел рыжий ирландец, замкнул дверь, как раз тот, которому она улыбнулась несколько раз вечером и которого она видела однажды во сне: молодая тогда очнулась, разобралась в ощущениях только утром, она пора- зилась, как все это просто, и она другими упрощенными, глазами увидела свет, мужчин, своих подруг, матерей. Над Эдинбургом летали - изредка - ночами немецкие цеппелины. - После года отсутствия, после контузии прие- хал муж, Роберт, - и в первую же ночь муж испугал жену, тогда еще наив- ную, тем, что он не мог уже удовлетвориться естественной страстью, и то, что он делал, показалось ей мерзостью; но когда муж уехал снова на фронт и у нее был любовник, на десятом свидании она захотела, чтоб любовник сделал с ней то же, что делал ее муж. - - - Потом было все, что нужно для того, чтоб они разошлись, чтоб жена мистрис Смит вновь стала мистрис Чудлей. Тогда уже взорвала Европу Рос- сия русской революцией, и советская революция умирала в Венгрии. Герма- нию карнали во имя революции и мозгового оскудения Версальского мира, мятежничала вновь и вновь Ирландия, вымирала Франция. - - Мистер Смит понял тогда, что значит "Мне отмщение, и Аз воздам", - но случилось так, как должно случиться: мир заслонил любовь, и - как часто случается: Ро- берт Смит не мог примириться с любовью к ушедшей жене. Она очень скоро применилась, она уехала в Париж. Роберт Смит знал: - - В великий пост в России - в сумерки, когда перезванивают велико- постно колокола и хрустнут ручьи под ногами, - как в марте днем в сухо- долах в разбухшем суглинке, - как в июне в росные рассветы в березовой горечи, - как в белые ночи, - сердце берет кто-то в руку, сжимает, зеле- неет в глазах свет, и кажется, что смотришь на солнце сквозь закрытые веки, - сердце наполнено, сердце трепещет, - и знаешь, что это есть мир, что сердце в руки взяла земля, - что ты связан с ее чистотой так же тес- но, как сердце в руке, - что мир, земля, человек, кровь, целомудрие (це- ломудрие, как березовая горечь в июне) - одно: чистота, девушка, Лиза Калитина. - - Мистрис Смит знала: - - Самое вкусное яблоко это то, которое с пятнышком, - и, когда он идет по возже к уздцам рысака, не желающего стоять, - они стоят на снеж- ной пустынной поляне, - неверными, холодными руками она наливает коньяк, холодный как лед, от которого ноют зубы, и жгущий, как коньяк, - а губы холодны, неверны, очерствели в жестокой тишине мороза, и губы горьки, как то яблоко с пятнышком. А дома домовый пес-старик уже раскинул прос- тыни и подлил воды в умывальник. - - Роберт Смит никогда не познал, никогда: - как - - Лиза Калитина, одна, без лыж, пробирается по снегу, за дачи, за сосны. Обрыв гранитными глыбами валится в море. Буроствольные сосны сто- ят щетиной. Море: - здесь под обрывом льды - там далеко свинец воды - и там далеко над мутью в метели красный свет уходящей зари. Снежные струи бегут кругом, кружатся, около, засыпают. Сосны шумят, шипят в ветре, ка- чаются. - "Это я, я". - Снег не комкается в руках, его нельзя смять, он рассыпается серебряной синей пылью - "Надя, сейчас у обрыва меня поцело- вал Павел. Я его люблю". - Телеграф. Телеграф - это столбы и проволоки, которые сиротливо гудят в полях, гудят и ночью и днем, и веснами, и в осени, - сиротливо, потому что - кто знает, что, о чем гудят они? - в полях, по оврагам, по большакам, по проселкам: - - Телеграф выкинул из России в Европу четыре телеграммы - мистрис Смит, мистрис Чудлей, мистеру Кигстону. - - Россия - Европа: два мира? - В колонном зале польской миссии - на Домберге - парламент миссий. Древнюю Колывань осаждал когда-то Иван Грозный, - публичному дому тогда было уже полтораста лет. Здесь все, кто вне России, кто глядит в Россию. Свет черен - не понятно, ночь иль окна в черных шторах. Парламент мне- ний. Здесь все. Сорокин и Пильняк - не явились. У секретарского столика Емельян Разин и Лоллий Кронидов. Ротмистр Тензигольско-Саломатино-Расто- ров сел на окне, без шпаги. Рядом стала серая старушка - мать - мистрис Смит. Генерал Калитин не может об'ясниться по-английски с мистером Кигс- тоно из Ливерпуля. Министр Сарва, посланник Старк сторонятся Ллойд-Джорджа. В зале нет мистрис Чудлей. - Иль это только бред, иль это только муть, туман, навожденье? - в зале только истопник, и кресла, и тишина - над мертвым городом, - а где-то там, во мгле лежит - Россия, - где с полей, суходолов, из лесов и болот - серое, страшное, непонятное, - что? - ..Докладчик, кто докладчик? - - В зале нет мистрис Чудлей - - И Париж. Автобусы, такси, трамваи, мотоциклы, велосипедисты, ци- линдры, котелки, женские шляпки. В Париже нет извозчиков. На углу, где скрещиваются две улицы, люди, как сор в воронку, проваливаются в двери метрополитена. Гудит, блестит, - мчит город - в солнце, в лаке, в ас- фальте. Оказывается, женщин надо, как конфекты, из платья выворачивать. Дом там, против бульвара - весь в оборках жалюзи, - и мистрис Чудлей, в прохладной тени, идет из одной комнаты в другую: - кружево, кружево, шелк, пеньюар - утро. В умывальнике, в ванной - горячая и холодная вода. Мистрис Чудлей у зеркала - мистрис Чудлей в зеркале, - и губы пунцовеют в кармине, бледнеют щеки и нос, а глаза как море в облачный день, и под глазами синяки, такие наивные, такие печальные. И плечи - чуть-чуть при- пудрены. Она знает, что женщину, как конфетку, надо из платья выворачи- вать. Она идет по комнате, ее мопс бежит за ней. Уже поздний час. Она знает: - как у нее, так у всех парижанок, у немок, у англичанок, - у всех или визитная карточка, или блокнот (в черепаховой оправе), - и так легко добиться этой карточки, чтоб там был указан час, и к этому часу, конечно, пусть это днем или ночью, в ванне - теплая вода, простыни и по- лотенца. В комнате за жалюзи - прохладно, и на улице - за жалюзи - ко- телки, цилиндры, лак ботинок. - Мистрис Чудлей в белом платье, в белом пальто, с сумкой в руках. Лифт мягок, лифт скидывает вниз. На тротуарах, в жестяных пальмах - кафэ. За углом, в переулке, где тихо, - парикмахер. Мистрис Чудлей идет делать прическу, маникюр и педикюр. - И вот - - и вот, когда мистрис Чудлей сидит в кресле, за стеной, где живет джентльмен-парикмахер, - плачет ребенок, мальчик девяти лет, мальчик плачет неистово. - В чем дело? - Мальчик потерял грифель от аспидной доски, и его завтра накажут розгами учитель в школе. - Потом, когда джентльмен-парикмахер склонялся у ног, мальчик неистово ворвался сюда и завертелся неистово, в счастии, - потому что он нашел грифель и его не будет бить учитель. Перед этим мальчик неистово плакал, его побили бы. - - Мистрис Смит идет по бульвару, в кафэ, - ее джентльмен, с тростью в руках, уже был утром на бирже, он в курсе, как пляшут доллары, фунты и франки, он уже потрудился. Ах, должно-быть, должно-быть, она даст ему свою визитную карточку. - Он бодр, он весел, он шутит, - но он немного устал. Он говорит: - "Pardon madame", - и заходит в писсуар, от удо- вольствия он бьет тросточкой по стене. Она идет медленнее. В кафэ пус- тынно. День. - Ну-да, в пять часов разбухнут кафэ от кавалеров и дам, и будут острить, что костюм дам состоит - из кавалера впереди и из ничего сзади: это совсем не потому, отчего в России и мужчины и женщины ходят кругом голые. И тогда из пригородов, из подворотен казарм, с фабричных дворов - выйдут - пойдут - черные блузники - и где-то соберутся еретики, фантасты и отступники - поэты и художники. - В этот день мистрис Чудлей принесли телеграмму - - - Ну, вот мистрис Чудлей не было в колонном зале польской миссии, - но неистовый плач того мальчика, ребенка, которого будет драть педагог за утерянный грифель, - этот плач был в этом зале. Детский неистовый плач стал рядом с Смит, около ротмистра - губернатора Тензигольского. Поэты, художники, еретики и блузники пришли потом. - В тот год - в те годы - не знали еще в Европе, что это пришло: кризис или крах - или на- рождение нового? - В Ливерпуле в порту толпились корабли, титаники, дредноуты, над мутной водою, в нефти - в порту - с каменных глыб набе- режных свисали гиганские грузопод'емные краны, горами валялся уголь, ле- жали бочки, хлопок, под брезентами, высились нефтяные баки, каре кварта- лов элеваторов, складов и холодильников замыкали порт кругом. Кругом все было в саже, в дыму, в каменноугольной пыли, звенели и дребезжали лебед- ки, вагонетки, вагончики, вагоны, гудели паровозы и катера, гонимые че- ловеческой волей. - Там дальше был город контор, банков, фирм, магази- нов. Здесь толпилась толпа - людей всех человеческих национальностей, туда в город контор автомобили, трамваи и автобусы увозили только тех, кто был в цилиндрах, котелках и крахмалах. - В элеваторах, складах и хо- лодильниках, должно-быть, конечно, было много крыс. - И в конторе мисте- ра Кигстона, как во многих конторах королевского банка, знали - вот - что, не о крысах: - - В тот год - в те годы - никто не знал, что пришло в Европу: - ги- бель, смерть или рождение нового. Но мистер Кигстон, как многие, кто на- учился читать цифры, знал - - Впервые за две тысячи лет гегемония над миром ушла из Европы. Уже прошли годы человеческих бойнь, но народы, как звери, зализывая болячки, жили военными поселениями, глухо готовясь к новым и новым войнам. Вся Европа, и победители, и побежденные, страны, которые грабят, и которых грабят, - вышли из войны - побежденными. Во всех странах, у всех народов пустели университеты, вымирала интеллиген- ция - мозг народов, пылились, разваливались, разветривались музеи, кар- тины и книгохранилища, - народами управляли солдат, мудрый, как казар- менная вахта, и шибер, энергичный, как кинематограф, полагавший, что вся промышленность и экономическая жизнь народов - есть только: биржа и жульничество на высоких и низких валютах: не поэтому ль в Англии, Фран- ции, Италии - не дымились домны, заводы и фабрики - и заливались водой каменноугольные железорудные шахты, извечно черные и пыльные, и одни за другими, сотни, тысячи, лопались, банкротились - фирмы, торговые конто- ры, банки, предприятия, - а рабочие, десятки, сотни тысяч, миллионы, - безработные - люмпен-пролетариат шли в больших городах от одной профес- сиональной конторы к другой фабричной конторе, в штрейк-брейхерстве, - ночуя неизвестно где, потому что вот уже много лет ничего не строилось в Европе, и в одной Англии необходима была постройка миллиона домов, - не потому ли тогда ощетинились нации баррикадами виз и таможен, и даже Анг- лия, великий торговец, изменив столетью своего фритредерства, построила заборы таможен - для побежденного врага, Германии, которая нонсенсом за- туманила смысл побед и Версалей и за Версалем оставила одно лишь - раз- бойничество - -? Тогда говорили в Европе, что это промышленный экономи- ческий кризис. - И, хотя государства грозились заборами таможен, как баррикадами, все же были люди, которые видели гибель Европы в уничтоже- нии международного братства, и тогда учинялись Канны, Генуя, - и там фельдфебеля хотели учинить новый Версаль, - и эти глядели на Россию - в Россию, чтоб утвердить равновесие мира - новой колонией. Но государства еще жили и властвовали, как на войне, раз'единяя, кормя и - властвуя: тогда многие в Европе разучились знать, как достается хлеб, - но многие и многие поля в те годы были засеяны - не пшеницей, а картечью, - об этом хорошо знал европейский крестьянин, мужик, - и многие и многие те, для которых не хватало моргов, разучились есть хлеб: ведь едали же в Лондоне и Берлине дохлых лошадей и собачину. И хозяйственный кризис все рос и рос, все новые останавливались заводы, все новые рушились фирмы, все новые товары оказывались ненужными миру - медь, олово, хлопок, рези- на, - и новые миллионы людей шли - в морги. Но киношки, но кафэ, диле и нахт-локалы были полны, женщины всегда имели визитные карточки. - И эти глядели на Россию - в Россию, чтоб утвердить равновесие мира: колони- альной политикой. - - Но в Европе были и еретики, и безумцы, и поэты, и художники, кото- рые - - - - Но Европа мала; - Европа, кошкой изогнувшаяся на земном шаре, где старая кошка нюхает молоко Гибралтара, где Пиренейский полуостров - го- лова, а нога - Апенинский полуостров - - и гегемония над миром ушла из Европы, с Атлантики - к Тихому Океа- ну: - - В Америке сытно, обутно и одетно, в Соединенных Штатах на каждых четырнадцать человек - автомобиль и половина мирового золота там, и дол- лар чуть ли не выше своего паритета, и ее тоннаж, в четверть мирового тоннажа, догоняет Англию. В Японии дымят заводы, снуют основы и челноки, и японскому флоту - ближе до Австралии, чем английскому. В Китае, кото- рый спал шесть тысяч лет, - полезли китайцы под землю за каменным углем, за залежами железных, оловянных, медных руд, - в Китае загорелись домны. - В Австралии теперь - свои заводы. - Тихий Океан - он же Великий - Ар- гентина, Боливия, Перу - краснокожие, желтолицые, негры - - но Европа - Европа - - - Докладчик мистер Кигстон сходит с кафедры. В черном зале польской миссии темно. Иль это бред и подлинен один лишь детский - горький плач? - Мистера Кигстона сменяет другой докладчик, Иван Бунин, - иль это только бред, поэма, метель над Домбергом - ? - Корабль мирно идет из Америки в Европу. "Горе тебе, Вавилон, город крепкий", Апокалипсис. - Это эпиграф. - - "...почти до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно и даже без кач- ки, пассажиров на пароходе оказалось много. И все люди крупные, пароход - знаменитая "Атлантида" - был похож на самый дорогой европейский отель со всеми удобствами, - с ночным баром, с восточными банями, с собствен- ной газетой, - и жизнь на нем протекала по самому высшему регламенту: вставали рано, при трубных звуках, резко раздававшихся по коридорам еще в тот сумрачный час, когда так медленно и неприветливо светало над се- ро-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув фла- нелевые пиджамы, пили кофе, шоколад, какао; затем садились в мраморные ванны, делали гимнастику, возбуждая аппетит и хорошее самочувствие, со- вершали дневные туалеты и шли к первому завтраку; до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам, дыша холодною свежестью океана, или играть в шеффль-борд и другие игры для нового возбуждения аппетита, а в одиннадцать подкрепляться буттербродами с бульоном; подкрепившись, с удовольствием читали газеты и спокойно ждали второго завтрака, еще более питального и разнообразного, чем первый; следующие два часа посвящались отдыху: все палубы заставлены были тогда лонгшезами, на которых путе- шественники лежали, укрывшись плэдами, глядя на облачное небо и на пе- нистые бугры, мелькавшие за бортом, или сладко задремывая; в первом часу их, освеженных и повеселевших, поили крепким, душистым чаем с печеньями; в семь повещали трубным сигналом об обеде из девяти блюд... По вечерам этажи "Атлантиды" зияли во мраке как бы огненными несметными глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных складах с особенной лихорадочностью. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего челове- ка, чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появляющегося на-люди из своих таинственных покоев; на баке поми- нутно взвывала с адской мрачностью и взвигивала с неистовой злобой сире- на, но немногие из обедающих слышали сирену - ее заглушали звуки прек- расного струнного оркестра, изысканно и неустанно игравшего в огромной двухсветной зале, отделанной мрамором и устланной бархатными коврами, празднично залитой огнями хрустальных люстр и золоченых жиронделей, пе- реполненной декольтированными дамами в бриллиантах и мужчинами в смокин- гах, стройными лакеями и почтительными метр-д'отелями, среди которых один, тот, что принимал заказы только на вина, ходил даже с цепью на шее, как какой-нибудь лорд-мэр... Обед длился целых два часа, а после обеда открылись в бальной зале танцы, во время которых, мужчины, задрав ноги, решали на основании последних политических и биржевых новостей судьбы народов и до малиновой красноты лица накуривались гаванскими си- гарами... - Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях... - в смертной тоске стенала удушаемая туманном сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного напряжения внимания вахтенные на своей вышке - - -". Телеграф. Телеграф: это столбы и проволоки, которые сиротливо гудят в полях, гудят и ночью и днем, и веснами и осенями, - сиротливо, потому что - кто знает, что, о чем гудят они? - в полях, по оврагам, по большакам, по проселкам. - - В Эдинбурге у матери Смит в пять часов было подано кофе, блестел кофейник, сервиз, скатерть, полы, филодендроны, - в Париже у мистрис Чудлей разогревалась ванна, чтоб женщину, как конфекту, из платья выворачивать, - и тогда велосипедисты привезли телеграммы. - "Мистер Роберт Смит убит в Москве" - - Фита. Но в Европе ведь были - еретики, безумцы, поэты и художники, которые - - В Европе гуситствовал Штейнер и лойольствовал Шпенглер - - В Ливер- пуле, Манчестере, Лондоне, Гавре, Париже, Брюсселе, Берлине, Вене, Риме, - в пригородах, на фабричных дворах, из подворотен, в дыму, копоти и грязи, на рудниках, шахтах и заводах, в портах, - в элеваторах, - поди много крыс, - рабочие, безработные, их матери, жены и дети - правой ру- кой - сплошной мозолью, выкинутой к небу и обожженными глотками - - и с ними еретики, безумцы, поэты и художники - - вчера, третьего дня, завтра - ночами, восходами, веснами, зимами, осенями - в метели, в непогодь и благословенными днями - одиночками, толпами, тысячами, - обожженными глотками, винтовками, пистолетами, пуш- ками - - кричали: - Третий Интернационал! - В черной зале польской миссии - бред. Маленький мальчик горько плачет в польской миссии, потому что он потерял грифель, и педагог будет его бить. Лиза Калитина - в польской миссии. Метель в польской миссии. Но вот идут еретики, поэты, художники, безумцы, рабочие, все, для кого мор- ги. Ротмистр Тензигольский - обветрен многими ветрами - Ллойд-Джордж - вместе с Тензигольским - расстрелян. Бред - ерунда - глупость - вымысел. В черном зале польской миссии бродят тени, мрак, ночь. Мороз. Нету мете- ли. - И вот идет рассвет. Вот по лестнице снизу идет истопник, несет дрова. - В Москве, с Николаевского вокзала - из колонии, имя которой Россия, уходил вагон за границу, в метрополию, он должен был дойти до порта Тал- лина. Он должен был уйти в 5,10, но ушел в 1,50, - это по-российски. На вокзале, ибо в эти часы не было поездов, было пустынно. В вагоне ехали эсты. Русские понимали по-эстонски только два слова: куррат - черт, и якуллен - слушаю; слушали друг друга - и русские носильщики с усмешкой, и эстонские курьеры дипломатически вежливо - "якуллен", - но не понима- ли. Уборная в вагоне обозначалась по-эстонски, что не изменяло, конечно, ее назначения, как это бывало в России. Вагон грузили ящиками в пломбах, похожими на гроба, которые именовались дипломатическими пакетами. Потом, вместе с людьми, запломбировали вагон. Ночью вагон ушел. Ночью было хо- лодно в вагоне. - Во всем вагоне оказалось пять человек, при чем двое из них - русские, - впрочем, был еще шестой: в одном из дипломатических па- кетов находился труп Роберта Смита. Ночью в вагоне на дипломатических гробах горели свечи. Стены вагона, деревянные, были крашены серым, вагон был невелик, окна были замазаны известью, при остановках и толчках в дипломатических пакетах перекатывались бутылки, все пятеро были в еното- вых шубах, пахло нафталином и сардинками, - и вагон походил на общую ка- юту третьего класса внизу, в трюме, плохенького морского пароходика: бу- тылки из-под шампанского, которые перекатывались в дипломатических гро- бах, напоминали звон рулевых цепей, и как в трюмах - в окнах ничего не было видно. Так заграница подперла к самой Москве, так уходил вагон из колонии. Утром и весь день ничего из вагона не было видно: окна были хо- рошо закрашены. Двое русских, все же успели за ночь обжить свое купэ и свои гроба - окурками, бумажками и разговорами по душам. Вечером в ваго- не запахло трупным удушьем - от трупа Роберта Смита. Если ехать первый раз в жизни, - в годы Великой Мировой разрухи пере- ехать русскую границу, где ломаются два мира, - не просто. И вагон пере- езжал границу ночью. В Ямбурге, на русской границе, все пошли с чемодан- чиками в таможенную будку, - и ночь была такая, как и должно ей быть на границе, где контрабанда и иные темные дела: на шпалах, на рельсах, на деревьях мылилась луна, и казалось, что луна - едва слышно - звенит в одиночестве, - и у таможенной избы, сшитой из фанеры, окна были замазаны известью, смотрела - мазала известь на стеклах - луна. Было четыре часа ночи. - Потом опять вернулись в вагоны, поезд тронулся и через пол-часа пришли уже другие пограничники, в нерусской форме, - они поздравляли с приездом в Европу. В сущности, это было очень нище. Так пришел вагон из колонии в Европу, - еноты не прятались: - кто знает, сколько было выве- зено из колонии платины, камней, картин, икон? - вместе с дипломатичес- кой почтой -? Так выбыл из России - запечатанный в дипломатическом пакете - мистер Роберт Смит. И другой поезд вполз в Россию, чтоб сщемить сердце каждого русского, - - чтобы услышать дубасы в вагоны, шум, гам и вой, крики и вопли ме- шечников и мешков в матершине, чтоб хлестнул по носам всероссийский за- пах тримитиламина аммиака и пота, - чтоб никак не об'яснить американцу про недезинфецированный башмак и никак не понять, когда день, когда ночь, когда что: - - Но над Россией - весна, великий пост, - когда ветренно, ручейно, солнечно, облачно и когда бухнет полднями сердце, как суглинок, - когда хрустнет хрусталь печали, как льдинка под ногой, - и поют - когда мужики русские песни, тоскливые, как русские века: ветер потрошит души русских, как бабы потрошат кур, - и все же ветренно, ручейно, облачно и солнечно по весне в России. 1) В поезде был вагон детских сосков, закупленных за границей рос- сийским внешторгом: впоследствии выяснилось, что вместо сосков оказались в вагоне другая резина. 2) В Себеже, что ли, в Великих Луках, или где-то еще: - баба кричала истошно: "Дунькя, Дунькя-а, - гуртуйси здеся". - И с воем мчались по ба- зару мешечники. В Себеже, что ли, или в Великих Луках, по шпалам ходил стрелочник, переводил стрелки рельс; на голове у него была шляпа, за по- ясом две палочки красного и зеленого флагов, а у пояса в котомке - две книги, - Евангелие и Азбука Коммунизма, - на ногах у него, по весеннему, ничего не было; звали стрелочника Семенов. Семенов ходил по шпалам, - мешечники уже умчались, ибо поезд ушел. Семенов вынул тогда из котомки Азбуку Коммунизма и стал зубрить, как вызубрил некогда Евангелие, - Аз- буку же Коммунизма зубрил к тому, чтобы примирить Азбуку с Евангелием, ибо находил в этом великую необходимость для души. 3) В Себеже, что ли, или в Великих Луках, - На базаре за станцией, в базарный день, стоял с возом степеннейший русский мужик, продавал восемь пудов ржи. Мимо шли рысцой покупатели и продавцы. Как соловьи в майскую ночь, оглашали базар удивлением миру - громчайшим визгом - поросята, - и вопил базар очень громко - в синее небо, соборной толпою. К мужику подо- шел человек. - Что продаешь? - Рожь продаем мы, обмениваем, значит. Деньги нам, значит, не надо - обклеивать избу. - Так. А по чем? - Мы не на деньги - обклеивать избу. Керосинчику нам бы... - А на что тебе керосин? Для свету? - Керосин нам для свету, - чтобы морду не расшибить, значит, в потем- ках, либо к скотине выйтить, а то - бойся. Обыватель сказал мужику: - У нас теперь електризация произошла, - Горит сколько тебе хошь - без керосину, - и опять пожару не может быть - не жгет. Лампа такая стеклянная, вроде груши, и проволока в ей, а от ей идет другая проволока в загогулинку на стене. Хошь, продам? - А не вре? Мужик поехал к человеку, посмотреть электричество. Воз на дворе оста- вил, вошли в дом. Человек об'яснял: - Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вот шнурок. Видишь: я конец шнурка, штепсель, втыкаю в стену, в эту вот загогулину. Видишь: теперь я на подставку поворачиваю крантик и - горит. Действительно, засветило. Мужик охнул, посмотрел, потрогал, понюхал. - И без керасину, значит? А какая же в ем сила? - Сила в ем от земли. - О! - Теперь. Видишь: крантик этот я заворачиваю, - не горит. Вынимаю штепсель из загагулины, иду в кухню, там втыкаю в загогулину, поворачи- ваю и - горит, как твоих двадцать лампов. - И желаю я за все, за лампу, за подставку и за загогулину - восемь пудов ржи. Дешевле никак нельзя. Мужик заторговался, - поставили самовар, - столковались на семи, све- шали, поменились из полы в полу. Честь-честью, - "А загогулину тогда к стенке гвоздиком приколотишь, что ли". Мужик приехал домой к вечеру, в избу вошел гоголем. Сказал бабам: - Грунька, сбегай к Авдотье, а ты, Марья, к Андрею, - чтобы пришли скореича, значит. Еще кого позовите. Народ пришол. Мужик, молча, осмотрел всех, - отодвинул локтем сынишку от стола. Топором - двумя гвоздиками приколотил к стене загогулину. Ска- зал: - Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вод - снурок. Видишь: я ко- нец снурка, стесель, втыкаю в стену, в эту вот загогулину. Видишь: те- перь я на подставке поворачиваю крантик и - - Ничего не загорелось. - - - ? - Постой. Погоди. - ? - Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вот - снурок. - Видишь: я конец снурка, стесель - Ничего не загорелось. - - 4) Человек же в городе шесть пудов ржи спрятал под кровать, а седьмой пуд сменял на самогон - у самогонщика-трезвенника стрелочника Семенова. К вечеру он лежал за базаром, за железнодорожной линией в канаве, - пу- говица у его штанов лопнула, он дрыгал ногами и говорил: - Пусти, ос-тавь... Не трожь, т-това-риш. Не замай. - Он немного мол- чал, потом начинал вновь: - отвяжись, ч-чорт, п-пусти ноги... ос-ставь, - ты - нне - гарни-турься - - Наконец одна штанина свалилась с ноги. Он почувствовал облегчение: - "Аа, пустил, дьяволюга" - перевалился со спины на живот, пополз на чет- вереньках, затем встал на ноги, упал. Шагов через пятнадцать свалилась и вторая штанина. Тогда пошел тверже. - - 5) И еще где-то в другом конце России, и тремя месяцами раньше: - в том помещичьем доме, где когда-то справляли помещичьи, декабрьские ночи - - - Знаемо было, что кругом ходят волки, и луна поднималась к полночи, и там на морозе безмолвствовала пустынная, суходольная, - непомещичья - советская ночь - - В доме многое было, и коммуна, и труд-армейские части, и комсомол, и совхоз, и детская колония, дом как следует покряхтел. - - В том помещичьем доме организован был здравотделом дом отдыха. В честь открытия дома устроен был бал и ужин. Все было отлично сервирова- но. И вот на балу, за ужином - украдены были со стола тарелки, ложки и вилки, а из танцовального зала украли даже несколько стульев, - хоть и присутствовал всем синклитом на балу исполкоми. - - 6) И последнее, о людоедстве в России. Это рассказал Всеволод Иванов - "Полой (почему - не белой?) Арапией". Еще три месяца скинуты со сче- тов, - в третьем углу России. - - Всеволод Иванов рассказал, как сначала побежали крысы, миллионы крыс: "деревья росли из крыс, из крыс начиналось солнце". Крысы шли че- рез поля, деревни, села. "Жирное, об'евшееся, вставало на деревья солн- це. Тучными животами выпячивались тучи. Оглоданные земли. От неба до земли худоребрый ветер: От неба до земли жидкая голодная пыль"... "Крысы все бежали и бежали на юг". Тогда крыс начали бить, чтобы есть. Их били камнями, палками, давили колесами телег. "К вечеру нагребли пол телеги". Заночевали в поле. "Наевшись, Надька сварила еще котелок и отправила с ним Сеньку к матери, в деревню. Вернулся он утром, - подавая котелок, сказал: - "Мамка ешшо просила" - Крысы шли через поля, деревни, села. На деревне, в избе крысы от'ели у ребенка нос и руку. "За писком бежавших крыс не было слышно плача ма- тери". Потом пришел сельский председатель: "пощупал отгрызенную у ребен- ка руку, закрыл ребенка тряпицей и, присаживаясь на лавку, сказал: - "Надо протокол. Може вы сами с'ели. Сполкому сказано - обо всех та- ких случаях доносить в принадлежность". "Оглядел высокого, едва подтянутого мясом, Мирона". - - "Ишь, какой от'елся. Може он и с'ел. Моя обязанность - не верить. Опять, зачем крысе человека исть?" - Потом побежали люди. "Жирное, об'евшееся вставало солнце. Тучными жи- вотами выпячивались тучи. - От неба до земли худоребрый ветер". - И была еще - тишина. Надька - "плоская, с зеленоватой кожей, с гнойными, вывер- нутыми ресницами" - говорила Мирону: - "Ты, Мирон, не кажись. Очумел мужик, особливо ночью - согрешат, уб'ют... Ты худей лучше, худей." - "Не могу я худеть, - хрипел Мирон. Раз у меня кость такая. Виноват я? Раз, худеть не могу. Я и то ем меньше, чтобы не попрекали. Омман один это, вода - не тело. Ты щупай. - "И то омман, разве такие телеса бывали. Я помню. А ведь не поверют - прирежут. Не кажись лучше". - Вскоре, когда пошли, все лошади передохли: "Кожу с хомутов с'ели". "Раз Надька свернула с дороги и под песком нашла полузасохшую кучу конского кала. Сцарапнула пальцем полузасохшую корку, позвала Егора: - "С овсом... Иди". - "Ночью Мирону пригрезился урожай. Желтый густой колос бежал под ру- кой, не давался в пальцы. Но вдруг колос ощетинился розоватыми усиками и пополз к горлу... - Здесь Мирон проснулся и почувствовал, что его ноги ощупывают: от икр к пахам и обратно. Он дернул ногой и крикнул: - "Кто здесь? "Зазвенел песок. Кто-то отошел. Проснулась Надька. - "Брюхо давит. - "Щупают... Мясо щупают. - "Умру... Мне с конского... давит. В брюхе-то как кирпичи с каменки каленые... И тошнит. Рвать не рвет, а тошнит комом в глотке". Тогда за- копай. - "Выроют. Надька умерла. - Перед смертью Надька молила: - "Хлебушко-то тепленький на зубах липнет, а язык-то. Дай, Мироша, ей-богу не скажу. Только вот на один зубок, хмм, хи... кусочек. А потом помру, и не скажу все равно. "Деревня поднялась, двинулась. - "Схоронишь? - спросил Фаддей, уходя. - Поодаль наземле сидел Егор- ка, узкоголовый, отставив тонкую губу под жестким желтым зубом. - "Иди, - сказал ему Мирон. - Я схороню. - Егорка мотнул плечами, по- шевелил рукой кол под коленом. Сказал: - "Я... сам... Не трожь... Сам, говорю... Я на ней жениться хотел... Я схороню... Ступай. Иди. "У кустов, как голодные собаки, сидели кругом мальчишки. Егорка махнул колом над головой и крикнул: - "Пшли... ощерились... пшли... "Пока он отвертывался, Мирон сунул руку к Надьке за пазуху, нащупал там на теле какой-то жесткий маленький кусочек, выдернул и хотел спря- тать в карман. Егорка увидел и, топоча колом, подошел ближе. - "Бросай, Мирон, тебе говорю... Бросай... Мое... "Егорка махнул ко- лом над головой Мирона. Тот отошел и бросил потемневший маленький крес- тик. Егорка колом подкинул его к своим ногам. - "Уходи... мое... я схороню... - в лицо не смотрел, пальцы цепко ле- жали на узловатом колу. "Мирон пошел, не оглядываясь. Мальчишки, отбе- гая, кричали: - "Сожрет". - - "Жирное, об'евшееся, вставало на деревья солнце. Тучными животами вы- пячивали тучи. - Огненные земли. От неба до земли худоребрый ветер" - Заключение второе. ОТКРЫТА Уездным отделом наробраза вполне оборудованная - - БАНЯ - - (бывшее Духовное училище в саду) для общественного пользования с пропускной способностью на 500 чел. в 8-ми час. рабочий день: Расписание бань: Понедельник - детские дома города (бесплатно). Вторник, пятница, суббота - мужские бани. Среда, четверг - женские бани. Плата за мытье: для взрослых - 50 коп. зол. для детей - 25 коп. зол. УОТНАРОБРАЗ Сроки: Великий пост восьмого года мировой войны и гибели Европейской культуры - и шестой Великий пост Великой Русской Революции, - или иначе: март, весна, ледолом - Место: место действия - Россия. Ге- рои: героев нет. Пять лет русской революции, в России, Емельян Емельянович Разин, про- жил в тесном городе, на тесной улице, в тесном доме, где окно было затк- нуто одеялом, где сырость наплодила на стенах географические карты неве- роятных материков и где железные трубы от печурок были подзорными труба- ми в вечность. Пять лет русской революции были для Емельяна Разина сплошной, моргасной, бесщельной, безметельной зимой. Емельян Емельянович Разин был: и Лоллием Львовичем Кронидово-Тензигольско-Калитиным, - и Иваном Александровичем, по прозвищу Калистратычем. - Потом Емельян Емельянович увидел метель: зубу, вырванному из челюсти, не стать снова в челюсть. Емельян Емельянович Разин узрел метель, - он по иному увидел прежние годы: Емельян Емельянович умел просиживать ночи над книгами, чтоб подмигивать им, - он был секретарем уотнаробраза, - он умел - гра- фически - доказывать, что закон надо обходить. - - И вот он вспомнил, что в России вымерли книги, журналы и газеты, - замолкли, перевелись как мамонты писатели, те, которым надо было подми- гивать, потом писатели, книги, журналы и газеты народились в Париже, Берлине, Константинополе, Пекине, Нью-Йорке, - и это было неверно: в России стало больше газет, чем было до революции: в Можае, в Коломне, в Краснококшайске, в Пугачеве, в Ленинске, в каждом уездном городе, где есть печатный станок, на желтой, синей, зеленой бумагах, на оберточной, на афишной, даже на обоях, - а в волостях рукописные - были газеты, где не писатели - неизвестно кто - все - миллионы - писали о революции, о новой правде, о красной армии, о трудовой армии, об исполкомах, советах земотделах, отнаробах, завупрах, о посевкомах, профобрах, - где в каждой газетине были стихи о воле, земле и труде. Каждая газетина - миллионы газет - была куском поэзии, творимой неизвестно кем: в газетах писали все; кроме спецов-писателей, - крестьяне, рабочие, красноармейцы, гимна- зисты, студенты, комсомольцы, учителя, агрономы, врачи, сапожники, сле- саря, конторщики, девушки, бабы, старухи. Каждая газета - пестрая, зеле- ная, желтая, синяя, серая, на обоях - все равно была красная, как ком крови. - В России заглохли университеты. - И в каждой Коломне, Верее, Рузе, в каждом Пугачеве, Краснококшайске, Зарайске - в каждой волости - во всей России - в домах купцов, в старых клубах и банкирских конторах, в помещичьих усадьбах, в волисполкомах, в сельских школах - в каждой - в каждом - было - были: политпросветы, наробразы, пролеткульты, сексоц- культуры, культпросветы, комсомолы, школы грамотности и политграмотнос- ти, театральные, музыкальные, живописные, литературные студии, клубы, театры, дома просвещения, избы-читальни, - где десятки тысяч людей, юно- ши и девушки, девки и парни, красноармейцы, бабы, старики, слесаря, учи- теля, агрономы - учили, учились, творчествовали, читали, писали, играли, устраивали спектакли, концерты, митинги, танцульки. Емельян Емельянович был секретарем наробраза: он видел, увидел, как родятся новые люди, мимо него проходили Иваны, Антоны, Сергеи, Марьи, Лизаветы, Катерины, они от- рывались от сохи, от сошного быта, они учились, в головах их была вели- чайшая неразбериха, где Карл Маркс женился на Лондоне, - почти все Иваны исчезали в красную армию бить белогвардейцев, редкая Марья не ходила в больницу просить об аборте; выживали из Иванов и Марьев те, кто были сильны, Иваны проходили через комсомолы, советы и красную армию, - Марьи, через женотделы, - и потом когда Иваны и Марьи появлялись вновь после плаваний и путешествий по миру и шли снова на землю (велика тяга к земле) - это были новые, джек-лондоновские люди. - - Емельян Разин увидел метель в России, - и прежние пять лет России он увидел - не сплошною, моргасной, бесщельной, безметельной зимой, - а - метелью в ночи, в огнях, как свеча Яблочкова. - Но над Россией, когда вновь его вкинуло после Неаполя в старую челюсть тесного города, - над Россией шла весна, доходил Великий Пост, дули ветры, шли облака, текли ручьи, бухнуло полднями солнце, как суглинок в суходолах. - - И Емельян Разин увидел, как убога, как безмерно-нища Россия, - он услышал все ду- басы российские и увидел одеяло в окне, - он увидел, что жена его еще донашивает малицу: - он не мог простить миру стоптанные башмаки его же- ны. Не всякому дано видеть, и иные, кто видит, - безумеют - - - Это тесный город, куда приехал Разин, был рядом с Москвой, он не считался голодным. Дом напротив как запаленная лошадь, из которого давно уже ушли вместе с барахлом купцы, - за зиму потерял крышу, Направо и на- лево, через один дом в двух не ели хлеба и жили на картошке. Через дом слева жил паспортист с женой и дочерью-гимназисткой, который был паспор- тистом и при монархии, и при республике. Дочь-гимназистку звали Лизой, ей было пятнадцать лет, шел шестнадцатый год, она была как все гимна- зистки. А рядом в доме, в подвале, жил "сапожник Козлов из Москвы" - Иван Александрович, по прозвищу, Калистратыч, - жил много лет с женой - Дашей - поломойкой, детьми, шпандырем и самогонкой; на лоб, как подоба- ет, он надевал ремешок, и было ему за сорок: - ну, так вот, Калистратыч, не прогоняя даже жену, взял себе в любовницы Лизу, за хлеб, за полтора что ли пуда; Даша-поломойка раза два таскала всенародно Лизу за косы, тогда Калистратыч таскал - тоже всенародно - Дашу-поломойку, а мальчишки с улицы кидали во всех троих камнями. - Через дом справа жил телефонный надсмотрщик Калистрат Иванович Александров, с женой, четырьмя детьми и матерью; Калистрат Иванович получал паек и запирал паек на ключ, ничего не давая семье; сынишка - тоже электротехник, должно-быть, - подделал ключ: Калистрат Иванович прогнал всех из дома и потребовал от жены брас- летку, которую подарил женихом; жена из дома не пошла, а позвала мили- цию; Калистрат Иванович показал милиции, что семья его живет воровством, жена показала, что Калистрат Иванович ворует электрические катушки с те- леграфа; дети показали, что отец не кормит их и каждую ночь истязает мать и жену; милиция рассудила мудро: ворованное отобрала, а им сказала, что - до первого разу, если кто из них еще пожалуется, тогда всех в хо- лодную до суда и дела. - Кругом все - друг друга - друг у друга - обво- ровывали, обманывали, подсиживали, предавали, продавали. - Приходила весна, и город был, в сущности, деревней безлошадных: все закоулки, пус- тыри, ограды, выкапывались руками, все балдели в посевах капусты, свек- лы, моркови - все изнемогали и завидовали друг другу, чтоб потом - по осени - приступить к поголовнейшему обворовыванию соседских огородов, друг друга, - - Емельян Емельянович Разин не выставлял окон в доме, в доме пахло зимой, аммиаком и копотью, и мухи жужжали, как в банке. Емельян Емельянович увидел метель, - Емельян Емельянович физически не мог пере- носить стоптанных башмаков жены, - и для него очевиднейшим были уже те книги, над которыми он мог подмигивать раньше Лоллием Львовичем и кото- рые хранили замшевые запахи барских рук. - - И Емельян Разин - метелинкой - в одну ночь - как сумасшедший - соб- рался и бежал из этого городка - куда глаза глядят - к чорту - от мете- ли. - - Он оказался в Москве, на Средней Пресне, вместе с женой. - Заключение третье. - Фита предпоследняя. По Европе и по Азии уже столетия, как ходили индийские фокусники, гипнотизеры, - индийские маги и иоги. В России они чаще всего назывались Бен-Саидами. Они, Бен-Саиды, маги, глотали огонь, прокалывали себя игла- ми, жгли, у них на глазах у зрителей одна рука вырастала раза по полтора больше чем вторая, на них клали двадцатипудовые камни и били камни мо- лотками так, что летели из камней искры, - они, Бен-Саиды, усыпляли же- лающих из зрителей, и эти усыпленные, загипнотизированные выполняли во сне все, что вздумается почтенным зрителям: старухи пели и плясали, де- вушки каялись в грехах, - но Бен-Саид продолжал сеанс уже дальше, просил публику дать вещь или загадать, что должен сделать загипнотизированный, и спящий, при чем этого не знал даже и он, делал то, что заказывали поч- тенные зрители. Эти индийские маги и иоги, Бен-Саиды в России - всегда были нищи, они выступали в передвижных цирках, в палатках, в пожарных депо, передвигаясь из одного города и местечка до другого - с двумя-тре- мя своими помощниками и несчастной женой, убежавшей от отца-буржуа, - редко в третьем классе поезда и часто пешком, по большакам. Но каждый раз, когда зрители после сеанса расходились по домам, в ночь, - многим из зрителей бывало одиноко от того непонятного и сверх'естественного, что есть в мире. - - Мистер Роберт Смит, который научился уже читать по русски, прочел афишу на заборе, в Москве: ТАЙНЫ ИНДИЙСКОЙ МАГИИ РАСКРОЕТ ИНДИЙСКИЙ ИОГ БЕН-САИД. - В СВОИХ СЕАНСАХ - Мистер Смит пошел на этот сеанс. С ним вместе пошел Емельян Емельяно- вич Разин, его учитель. В цирке было очень много народа. На арене стоял человек в сюртуке и лаковых ботинках, на столе около него горела керо- синка и лежали снадобья, рядом со столом горел костер, лежали молотки и двадцатипудовый камень, в лесенку были вставлены ножи, по которым Бен-Саид должен ходить, в ящике валялось битое стекло. Бен-Саид сказал вступительное слово, где приветствовал советскую власть, борющуюся со мраком и косностью, сообщил, - что он, Бен-Саид, совсем не Бен-Саид и не индус, - а крестьянин Самарской губернии, Пугачевского уезда, трудовой сын республики и никогда в Индии не был, - что он сейчас покажет опыты индийской магии и докажет, что это совсем не какая-либо таинственная си- ла, а только фокус, ловкость рук, тренировка и выносливость, - что раньше магией пользовались сильные мира, чтоб закабалять в темноте на- род. Бен-Саид и доказал многое из этого на деле, как глотать огонь, есть раскаленное железо, ходить по гвоздям, быть наковальней в "адской кузни- це", - но он, самарский сын трудовой республики, окончательно запутался в об'яснении гипнотизма, хоть и гипнотизировал направо и налево, десят- ком, разохотившихся девиц. На этом сеанс и закончился, чтоб повториться завтра на площади, на Смоленском рынке, - чтоб рассеять мрак в народе. Емельян Емельянович Разин был переводчиком мистера Смита. У под'езда цирка их ожидал автомобиль. Они поехали. Емельян Емельянович не покидал мистера Роберта Смита. Емельян Емельянович в своем европейском костюме, в круглых роговых очках был очень странен, он казался трансформатором, его коричневый костюм походил на ларчик, и думалось, что Емельян Емельянович может каждую минуту спрятать голову в воротник пиджака, за манишку, чтобы квакнуть оттуда по лягушечьи. У под'езда дома мистера Смита, мистер Смит хотел было распрощаться с Емельяном Емельяновичем, - но этот позвонил первым и первым вошел в парадное. Лакей включил только одну лампочку, лестница, идущая к зимнему саду, едва осветилась. Мистер Смит попросил принести виски. Эта была решающая ночь в жизни Роберта Смита. Разговор был незначителен. Мистер Смит чувствовал себя устало. Сельтерская была тепла. Разговор велся о пустяках, и только четыре отрывка разговора следует отметить. Говорили о России и власти советов. Мистер Смит, изучавший те- перь русский язык, в комбинации слов - власть советов - нашел филологи- ческий, словесный нонсенс: совет - значит пожелание, чаще хорошее, когда один другому советует поступить так, а не иначе, желает ему добра, сове- товать - это даже не приказывать, - и стало-быть власть советов - есть власть пожеланий, нонсенс. - Емельян Емельянович походил на лягушку в своих очках, он был очень неспокоен. - Он высказал мысль о том, что ис- торические эпохи меняются, что сейчас человечество переживает эпоху пе- релома и перелома, главным образом, духовной культуры, морали; люди ста- рой эпохи, и он в том числе, должны погибнуть, но они - имеют же челове- ческое право дожить свой век по-прежнему и доживут его, конечно. Емельян Емельянович рассказал, что у его знакомого, бывшего генерала, сохрани- лась княжеская коллекция порнографических открыток, которая продается. Мистер Смит отказался от покупки. - Затем, перед самым уходом, Емельян Емельянович рассказывал о быте, нравах и этнографических особенностях русских крестьян, - о том, что сейчас, весной, крестьянские девушки и парни, ночами на обрывах у рек и в лесах, устраивают игрища, моления языческим богам, как тысячу лет назад, - и он, Емельян Емельянович, пригласил мистера Смита завтра поехать за город посмотреть эти игрища, - Роберт Смит согласился. - Сейчас же после этого разговора Емельян Емельянович заспешил и ушел, спрятав голову в грудь пиджака. Мистер Смит сам отпер ему парадное, - была ясная апрельская ночь, уже за полночь, над домом напротив светил месяц, в последней четверти. Шаги Емельяна Емельяновича мелким эхо заглохли в проулке. Обыденный час сна прошел, и мистер Смит почувствовал, что ему не хочется спать, что он очень бодр, что ему надо пройтись перед сном. Мистер Смит прошел проулками, улицей Герцена - древней Никитской - к Кремлю. Улицы были пустынны, пахло наво- зом и весенней прелью, был едва приметный мороз. Звезды были четки и бе- лы. Меркнул месяц в очень синем небе. Из-за деревьев Александровского сада Кремль выглянул русской Азией, глыбой оставшейся от древности. От Кутафьи-башни мистер Смит пошел Александровским садом, у Боровицких во- рот заметил двух всадников в шапках как шлемы, один сидел на лошади, другой стоял опираясь на луку, лошади были маленькие и мшистые, стороже- вые в шлемах, с пиками и винтовками - громоздки, - и опять подумалось о русском древневековьи. Тоскливо перекликались ночные сторожевые свистки. Мистер Смит повернул обратно, шел переулками. Пели на дворах, в переул- ках петухи и лаяли собаки по весеннему гулко и заунывно, как в Констан- тинополе. - Дом, где жил мистер Смит, безмолствовал. Мистер Смит прошел в кабинет, свет месяца падал на стол и ковры, - и тогда Роберт Смит вдруг - не понял, а почувствовал, - что ключ к пониманию России и Рево- люции Русской, - и к миру - найден. Показалось, что иог Бен-Саид вошел в кабинет, и он, иог, крестьянин Самарской губернии, об'яснивший тайны черной магии, как глотать огонь, ходить по гвоздям, отрезать себе палец, быть наковальней, - и не об'яснивший тайн гипнотизма, - иог Бен-Саид, в сюртуке и лаковых ботинках, - и был ключем. Мистер Смит записал в дневник, - с тем, чтоб записи эти потом обрабо- тать и послать в письме к брату: - "Сегодня я был на русском народном цирке. Завтра я поеду с мистером Разиным за город в лес смотреть народные русские игрища. - Вот, что та- кое Россия, коротко: - Разрушены семья, мораль, религия, труд, классовое сознание всех групп туземного населения, ибо борьба за существование, голодная смерть (а голодала вся Россия без исключения) - вне морали и заставляли быть аморальными. Производительность труда пала так, что про- изводство единицы товара, равной, положим, по ценности грамму золота, обходится две единицы этого товара. т.-е. два грамма золота; - и это вызвало взяточничество, воровство, обман, деморализацию нации, декласси- рование общественных групп и катастрофическое обнищание страны, доведен- ное до людоедства. Крестьяне платили налоги в двадцать пять раз больше, чем до революции. Надо не забывать, что Россия все годы революции вела жесточайшую гражданскую войну во всех концах государства. - Все это при- меры, которые не исчерпывают быта России, но которые являются факторами быта. - Казалось бы, нация, государство - погибли. Но вот еще один факт: ложь в России: я беру газеты (их не так мало, если принять во внимание те газеты, которые выходят в каждом уездном исполкоме) и книги, и пер- вое, что в них поражает - это игра отвлеченными, несуществующими в Рос- сии понятиями - и я говорил с общественными деятелями, с буржуа, с рабо- чими - они тоже не видят и лгут: ложь всюду, в труде, в общественной жизни, в семейных отношениях. Лгут все, и коммунисты, и буржуа, и рабо- чий, и даже враги революции, вся нация русская. Что это? - массовый пси- хоз, болезнь, слепота? Эта ложь кажется мне явлением положительным. Я много думал о воле видеть и ставил ее в порядке воли хотеть: оказывает- ся, есть иная воля - воля не видеть, когда воля хотеть противоставляется воле видеть. Россия живет волей хотеть и волей не видеть; эту ложь я считаю глубоко-положительным явлением, единственным в мире. Вопреки все- му, наперекор всему, в крепостном праве, в людоедстве, в невероятных по- датях, в труде, который ведет всех к смерти, - не видя их, сектантская, подвижническая, азиатская Россия, изнывая в голоде, бунтах, людоедстве, смуте, разрухе - кричит миру, и Кремлем, и всеми своими лесами, степями и реками, областями, губерниями, уездами и волостями - о чем кричит миру Россия, что хочет Россия? - Сейчас я проходил мимо Кремля, Кремль всегда молчалив, ночами он утопает во мраке; русский Кремль стоит несколько столетий, сейчас же за Москвой, в десяти верстах от нее, за горами Во- робьев и за Рогожской заставой, начинаются леса, полные волков, лосей и медведей: за стеной в Кремле были люди, уверовавшие в Третий Интернацио- нал, а у ворот стояли два сторожевых, в костюмах как древние скифы, - тот народ, который в большинстве неграмотен. Сегодня в цирке иог показы- вал, как делаются индийские фокусы, как они: делаются, - он единственный в России - не лгал. Это решает все. Кто знает? - две тысячи лет назад тринадцать чудаков из Иерусалима перекроили мир. Конечно, этому были и этические, и экономические предпосылки - - Я изучаю русский язык, и я открыл словесный нонсенс, имеющий исторический смысл: власть советов - власть пожеланий. В новой России женщина идет рядом с мужчиной, во всех делах, женщина... - В колониях можно было жить, отступая от житейского регламента. Мистер Смит не кончил записей в дневник, ибо у под'езда загудел автомобиль, по- том второй. По лестнице к зимнему саду зашумели шаги. В дикой колонии, имя которой Россия, все же были прекрасные женщины, европейски-шикарные и азиатски-необузданные, и особенно очаровательные еще тем, что с ними не надо, нельзя было говорить, из-за разности языков. В кабинет мистера Смита вошли его соотечественник и две русские дамы. - Мы сегодня веселимся, - сказал соотечественник, - мы были в ресто- ране, там познакомились с компанией очаровательных дам и с новыми нашими спутницами ездили за город, к Владимирской губернии, - там в лесу водят- ся волки, мы пили коньяк. Вас не было дома. Сейчас мы будем встречать русский рассвет, - соотечественник понизил голос, - одна из этих дам принадлежит вам. В концертном салоне заиграли на пианино. В ночной тишине было слышно, как в маленькой столовой накрывали стол. Англичане провели дам в убор- ную, пошли переодеваться. Женщин, конечно, как конфекты, можно выворачи- вать из платья. Старик лакей заботливо занавешивал окна, чтоб никто не видел с улицы, что делают колонизаторы. Было приказано никого не пускать - - Мистер Смит заснул уже на рассвете. Снов он не видел. Только перед тем, как проснуться, ему пригрезилась та страшная ночь, - та, когда он встретился в дверях спальни жены с братом своим Эдгаром. --------------- Емельян Емельянович заходил утром к мистеру Смиту. Его не пустили. Он зашел через час и оставил записку, что заедет перед поездом. Дома эту ночь Емельян Емельянович не ночевал: сейчас же от мистера Смита он пошел на вокзал и ездил на Прозоровскую, рассвет там провел в лесу, - оттуда вернулся как раз к тому часу когда заходил в первый раз утром. - Перед поездом мистер Смит распорядился, чтоб подали автомобиль, но Емельян Емельянович настоял, чтоб пошли пешком; потом они наняли извозчика. На Прозоровскую они приехали, когда уже темнело. Дорогой - несколько раз - случайно - Емельян Емельянович спрашивал, захватил ли мистер бумажник. От полустанка они пошли мимо дач, лесной просекой, вышли на пустыри, в поле, за которым был лес. Мистер Смит шел впереди, высокий, в черном пальто, в кэпи. Было немного прохладно, и у обоих были подняты воротни- ки. Уже совсем стемнело. Шли они без дороги, и когда подходили к лесу, Емельян Емельянович выстрелил сзади, из револьвера, в затылок Роберту Смиту. - Через час после убийства Емельян Емельянович был на квартире мистера Смита, в Москве, где спрашивал, дома ли мистер Смит? - и оставил ему записку, в которой сожалел о неудавшейся поездке. --------------- Через два дня агенты русского уголовного розыска арестовали граждани- на Разина, он был увезен. Через месяц на суде, где судили бандитов, Ра- зин говорил в последнем своем слове: - Я прошу меня расстрелять. Я все равно мертв. Я убил человека, пото- му что он был богат, а я не мог - физически, органически не мог видеть стоптанных ботинок жены. Я, должно быть, болен: вес мир, все, русская революция, отовсюду, от столов, из-под нар, из волчка на меня глядит черный кружок дула ружья, тысячи, миллионы, миллиарды дул - на меня, отовсюду. Я все равно мертв. - Гражданин Разин был расстрелян. - --------------- - - Фиты из русской абевеги - нет, не может быть. Есть абевеги без фиты. Емельян Емельянович Разин - был и мистером Смитом - но и ижицы - нет. Я кончаю повесть. Богомать. Я, Пильняк, помню день, выпавший мне написания этой повести, весной, в России, в Коломне, у Николы на Посадьях, - и помню мои мысли в тот день. Сейчас я думаю о том, что эти мысли мои не историчны, неверны: это ключ, отпирающий романтику в истории, позволивший мне крикнуть: - Место - места действия нет. Россия, Европа, мир, братство. - - Герои - героев нет. Россия, Европа, мир, вера, безверие, культура, метели, грозы, образ Богоматери. - - 1) К соседям приехал из голодной стороны, - год тому назад она назы- валась хлебородной, - дворник. На Пасху он ходил в валенках, и ноги у него были, как у опоенной лошади. Дворник был, как дворник: был очень молчалив, сидел как подобает на лавочке около дома и грелся на солнце, вместо того, чтобы подметать улицу. Никто на него, само-собою, не обра- щал внимания, только сосед раза два жаловался, что он темнеет, когда ви- дит хлеб, мяса не ест совершенно, а картошки с'едает количество неверо- ятное. - И вот он, дворник, третьего дня - завыл, и вчера его отвезли в сумасшедший дом: дворник пришел, здесь у нас, в какое-то нормальное, че- ловеческое состояние и вспомнил, рассказал, что он - с'ел - там, в хле- бородной - свою жену. Вот и все. Это голод. О голоде говорить нечестно, бесстыдно, нехорошо. Голод - есть: го-лод, ужас, мерзость. Тот, кто пьет и жрет в свое удовольствие: конеч- но, участник, собутыльник, состольник того дворника, коий с'ел свою же- ну. Вся Россия вместе с голодной голодает, вся Россия стянула свои чаш- ники, чтоб не ныло брюхо: недаром в России вместе с людоедством - эпопея поэм нарождения нового, чертовщин, метелей, гроз, - в этих амплитудах та свеча Яблочкова, от которой рябит глаза миру. 2) Но в те дни я думал не об этом. - Вот о чем. - Двести лет назад император Петр I-ый, в дни, когда запад, северо-за- пад, Украйна щетинились штыками шведов, на Донщине бунтовали казаки, в Заволжьи - калмыки, на Поволжьи - татары, - когда по России шли голод, смута и смерть, - когда на-двое кололась Россия, - когда на русских, мордовских, татарских, калмыцких костях бутился Санкт-Питер-Бурх - в ободранной нищей, вшивой России (Россия много уже столетий вшива и ни- ща), в Парадизе своем - дал указ император Петр I-ый, чтоб брали с церк- вей колокола и лили б из тех колоколов пушки, дабы бить ими - и шведов, и разруху, и темень Российскую. - Как ни ужасен был пьяный император Петр, - дни Петровской эпохи оста- нутся в истории русской поэмой, - и глава этой поэмы о том, как перели- вались колокола на пушки (колокола церковные, старых, многовековых, со слюдяными оконцами, с колокольнями, как шатры царей, - на пушки, чтоб развеивать смуту, муть и голод в России) - хорошая глава русской исто- рии, как поэма. - И вот теперь, шестой уже год, вновь колется Россия на-двое. Знаю, Россия уйдет отсюда новой: я ведь вот видел того дворни- ка, который с'ел свою жену, он не мог не сойти с ума, но мне не страшно это, - я видел иное, я мерил иным масштабом. Новая горит свеча Яблочко- ва, от которой рябит в глазах, - шестой уже год. Знаю: все живое, как земля веснами, умирая, обновляется вновь и вновь. 3) Вот, вчера, третьего дня, неделю, месяц назад - и неделю и месяц вперед - по России - по Российской Федеративной Советской Республике - от Балтики до Тихого Океана, от Белого моря до Черного, до Персии, до Алтая - творится глава истории, мне - как петровские колокола. - Утром ко мне пришел Смоленский и сказал, что в мужском монастыре сегодня соби- рают серебро, золото, жемчуга и прочие драгоценности, чтоб менять их на хлеб голодным. Мы пошли. - - В старенькой церкви, вросшей в землю, с гулкими - днем - плитами пола и с ладонным запахом - строго - днем в дневном свете и без богослужения, - за окнами буйствовал весенний день, - здесь был строгий холодок, ос- тавшийся от ночи. Мне - живописцу, - - художнику - жить от дать до дать, от образа, к образу. - В иконостасе, у церковных врат, уже века, в по- темневших серебряных ризах хранился образ богоматери и видны были лишь лицо и руки и лицо ребенка на коленях. Все остальное было скрыто сереб- ром: к серебру оправы я привык, к тому, и серебро залито воском и на сгибах чуть позеленело. - - И это серебро с иконы сняли и этот образ богоматери без риз мне, отринувше- муся от бога, предстал иным, разительным, необычайным, в темных складках платья ожившей матери господней. Матерь божья предстала не в парче се- ребряной, засаленная воском, а в нищем одеянии. Образ был написан много, сотен лет назад; образ богоматери создала Русь, душа народа, те безымян- ные иконописцы, которые раскиданы по Суздалям: богомать - мать и защит- ница всех рождающих и скорбящих. Мне - художнику - богомать, конечно только символ. - ...А за монастырем, за монастырскими стенами, под кремлевским обрывом текла разлившаяся Москва-река и шли поля с крестами сельских колоколен. И был весенний буйный день, как века, как Русь. Образ богоматери - в темной церкви - звено и ключ поэмы. - В сумерки ко мне пришел сосед, ку- рил, и, между прочих разговоров, он сказал, что дворник в сумасшедшем доме - повесился. - - А ночью пришла первая в тот год гроза, гремела, рокотала, полыхала молониями, обдувала ветрами, терпкими запахами первых полевых цветов. Я сидел - следил за грозой - на паперти у Николы, - у Николы - на-Посадьях, где некогда венчался и молился перед Куликовым по- лем Дмитрий Донской. - Была воробьиная ночь. Гроза была благословенна. - - А ночью мне приснился сон. Я видел метель, мутный рассвет, Домберг, - то, как под Домбергом, толпой оборванцев шли наши эмигранты - за Кат- ринталь, в лес к взморью, - шли из бараков - пилить дрова, валить лес, чтобы есть впроголодь своим трудом: эти изгои. И там в лесу трудился, обливаясь потом, Лоллий Кронидов, протопоп Аввакум, Серафим Саровский, - во имя центростремительных сил. Была страшная метель. Мутное, красное вставало солнце из России. - - - Ну, конечно: - все это неверно, неисторично, все это только ключ отпирающий роман- тику в истории. - - Я, Пильняк, кончаю повесть. - - И идут: июль, август, сентябрь - годы - - Конец. ... И где-то, за полярным кругом, в льдах, в ночи на пол-года бодрствует мистер Эдгар Смит. Льды выше мачт. И ночью и днем, ибо нет дней, на небе, над льдами горит северное сияние, вспыхивают, бегут, взрываются синие, зеленоватые, белые столбы беззвучного огня. Льды, как горы, направо, налево, на восток, на запад (и восток, и запад, и север, и юг смешаны здесь) на сотни верст одни льды. Здесь мертво, здесь нет жизни. Здесь северный полюс. - Уже много месяцев судно не встречало ни одного живого существа, - последний раз видели самоедов и среди них русского ссыльного, сосланного и закинутого сюда еще императорской властью, - этот русский ничего не знал о русской революции. Уже много месяцев, как Эдгар Смит ничего не знает о том, что делается в мире, и телеграфист с погибшего радио, ставший журналистом, спит двадцать часов в сутки, в бездельи, ибо вся жизнь стала. - Но жизнь капитана Эдгара Смита идет по строжайшему английскому регламенту: так же, как в Англии, в семь обед, - и безразлично, в семь дня или ночи, ибо все время ночи и нельзя спать, как телеграфист. Перед обедом приходит Стюарт, говорит ме- ню и спрашивает о винах. Все судно промерзло, сплошная льдышка. После обеда, после сигары, Эдгар Смит поднимается на палубу, в полярный мороз: над головой безмолвствует, горит северное сияние, выкидываясь с земного шара в межпланетное пространство. Мистер Смит гуляет по палубе. Он бодр. - До утреннего завтрака в четверть первого, перед сном в постели, мистер Смит думает, вспоминает: все уже прочитано. Капитан Смит редко уже дума- ет о Европе, о революциях и войнах. Он часто вспоминает о детстве и мно- го думает - о женщине: он знает, что в немногом, что отпущено человеку на тот недлинный его путь, который вечность ограничивает рождением и смертью, - самое прекрасное, самое необыкновенное, что надо боготворить, - величайшая тайна - женщина, любовница, мать: изредка он вспоминает ту страшную, осклизлую ночь, когда его брат Роберт застал его с мистрис Елисавет; - он знает, что единственное в мире - чистота. Все же иногда он думает не о человеке, а о человечестве, и ему кажется, что в этой не- разрешимой коллизии нельзя жертвовать человеком, и единственные револю- ции истинны, - это те, где здравствует дух. - Мир капитана Смита ограни- чен: вчера на собаках уехали матросы, взбунтовавшись, в надежде пробраться на юг, на Новую Землю, - капитан Смит знает, что они погибнут. - Приходит Стюарт, говорит об обеде. Капитан заказывает коньяку не больше, чем следует. - Сигара после обеда дымна и медленна. - И там на палубе безмолвствует мороз, воздух так редок и холоден, что трудно дышать, и горит, горит в абсолютном безмолвии сияние, выкидывая земную энергию в межпланетную пустоту. Коломна, Никола-на-Посадьях.